Солнечный камень

Пять дней праздников пролетели быстро. Мартин посвятил их прогулкам по саду и чтению книг, которые нашлись в маленькой библиотеке, служившей рабочим кабинетом прежнему наместнику. Рабы больше не сопровождали его вместе с креслом, он приказал установить его в начале тропинки, а сам шел вперед, до самого края сада, где высилась каменная ограда. Старые ворота в ней так и не починили, они лежали рядом и гнили уже много лет, а сквозь зияющий проём виднелось поле, поросшее диким виноградом, и большая роща. За ограду наместник выходить не решался, приказал установить решетку и приладить дверь с замком, чтобы никто чужой не смог пробраться в имение. Сад имел запущенный вид, за что от рачительного Мартина досталось садовнику: дорожки следовало расчистить и посыпать песком, остатки каменных барельефов, разбросанных по округе — собрать в одном месте, а остовы каких-то разрушенных строений, утративших память о своем предназначении, избавить от плюща и засадить розовыми кустами. В одном конце сада был еще и пруд, который когда-то окружали мраморные статуи богов, весьма искусно сделанные, но сейчас свергнутые со своих пьедесталов и позеленевшие от мха и плесени. Своего нового раба Мартин несколько раз встречал с тележкой, того приставили помогать садовнику. Обитатели дома, видно, решили, что новый наместник помешан на садовых культурах, поэтому работа шла медленно, чтобы Мартин вдруг не заскучал и не переключил своё внимание на иное. Наместник продолжал выполнять и свои непосредственные обязанности в городе: утром привычно садился в паланкин, а затем лежал на кушетке в приёмной и разбирал прошения и отчеты до полудня, только теперь он ежедневно посещал городские бани, по совету Альквивира, где на прогретой скамье его тело разминали и умащали лечебными благовониями, что вселяли жизненную силу и располагали к приятным мыслям. Спустя месяц наступили новые праздники, Мартин вновь остался на весь день дома и вспомнил, что так и не притронулся к таинственным кольцам, увлёкшись иными заботами. Он вывалил драгоценности на стол, запершись в библиотеке, и внимательнейшим образом рассмотрел: как уже точно было определено — кольца были старинными, изготовленными из потемневшего от времени золота. Камни в них крепились в заранее отлитых формах, подходящих под размер, а не так, как это делали ювелиры сейчас — прижимали шипами или тонкой сеткой. Не у каждого кольца по ободкам обнаруживались незнакомые буквы, но почти на каждом, уже неизвестной рукой, были процарапаны заглавные буквы. «ПРК-СВ//» — выписал Мартин на восковой дощечке и задумался: «похожи ли эти знаки на имя?». На кольце с солнечным камнем, доставшемся рабу от мужа матроны Эржибет, были начертаны: «АДВ-КР//». Мартин встал с кресла и последовал к шкафу, где хранились записи о всех высоких родах Сибастиса. — Картузис. Адвезис Картузис, — вслух произнес Мартин. — Первые три буквы имени, вторые две — рода. Тогда первое кольцо — Проксус, Прокус, Проклус. Сав. Сев. После черточки — это «ис». Проклус Савендис. Имя прежнего наместника, чей дом он сейчас занимал! Мартина бросило в жар. «О, боги! — взмолился он, — что же здесь творилось? Или не здесь? Калидис, слуги и рабы — ни словом не обмолвились, что им знаком новый раб. А я спрашивал?». Мартин продолжил работать, и вскоре другие имена и надписи на неизвестном языке были аккуратно перенесены на лист папируса, упокоившийся в шкафу, а кольца вновь оказались в тайнике. Наместник взял в руки палку и, тщательно скрывая возбуждение, переполнявшее его, вышел во внутренний двор. Там он легко разыскал управляющего, и, напустив на себя скучающий вид, поинтересовался, хорошо ли новый раб справляется со своими обязанностями? — Да, мой господин. На его усердие не поступило ни единой жалобы, кроме того, что другие обсуждают его отталкивающий внешний вид. Мартин недобро на него зыркнул из-под бровей, и Калидис понял, что сболтнул лишнее: — Простите, господин, я не это хотел сказать: просто недоумевают, зачем понадобился испорченный раб, если можно приобрести других юношей, которые будут только украшать ваш сад. Это же как посадить терновый куст посреди благородных лилий! — Ни у одной лилии в этом саду, — Мартин невольно оглянулся на прошедших мимо них улыбающихся девушек, задержав взгляд на их формах, подобных капле, свисающей вниз с листа, — нет драгоценного украшения. Нет — солнечного камня, которым бы я их отметил. Лилии тоже хороши, но и терновый куст мне приятен. Он слишком похож на меня. — Понимаю, мой господин, — поклонился Калидис, — если найду кого-то, кто посмеет усомниться в красоте тернового куста, то вырву язык. «Калидис бы сказал, что видел этого раба прежде. Да и слухи бы пошли иные». Мартин отправился на прогулку в свой сад, с удовлетворением отмечая, как он преобразился. Свеженасыпанная дорожка привела наместника к пруду, очищенному от тины. Каменщики еще не закончили укреплять морскими голышами его берега, но белоснежные статуи Мизии-охотницы, Фины-защитницы и Реса-воителя уже стояли на своих местах. Мартин решил дойти до садовой ограды и проверить, все ли его указания по защите поместья от незваных гостей исполнены. Он прошелся вдоль каменной стены и внезапно увидел примечательное зрелище, отступил в тень, боясь себя обнаружить. Сад, по традиции, принятой в этой земле, охранял от воров особенный бог, которого обычно создавали из глины и раскрашивали яркими красками. Любого незнакомца встречал кривоногий и уродливый жнец со страшной ухмылкой на лице и огромным членом, под которым располагалось блюдо, наполненное плодами. Всех, забравшихся поживиться в чужой сад, этот божок обещал пронзить своим орудием: женщин спереди, а мужчин — сзади. Сейчас же новый раб стоял перед статуей и аккуратно протирал божка влажной тряпицей. Медленно, будто лаская, обводил брови, губы, плечи, грудь. Мартин загляделся на то, что раб творил с членом: нежно обхватывал пальцами, полируя навершие, прижимался животом и ласкал вдоль. Затем пыль была тщательно стёрта с плодов, вырастающих прямо из яичек божка, а каждый палец ног, казалось, был начищен до блеска и тщательно вымыт. За надежную охрану сада можно было теперь не беспокоиться. Но Мартин разволновался о самом себе: его член стоял, как каменный, требуя похожего обращения, что испытал на себе глиняный божок. Слава богам, раб, завершив свою работу, направился в другую сторону, а не навстречу наместнику, пытающемуся управиться с возбуждением своей рукой и обрести способность сделать хотя бы шаг. Этим же вечером новый раб появился в библиотеке перед наместником, читающим сочинения одного поэта, жившего лет сто назад, но чьи мысли до сих пор отзывались в сердцах образованных людей своей прозорливой точностью. В руках у раба был медный таз, наполненный теплой водой, с предплечья свисало полотенце, да и сам юноша, которого отправили к господину, был тщательно причесан и одет в короткий белоснежный хитон. — Мой господин, меня отправил Калидис, чтобы я омыл вам ноги перед сном, — раб произнес эти слова медленно, чуть растягивая, и не смея взглянуть на наместника. Мартин поднял голову на строках «и пронзил его стрелой» и обратил внимание на раба. Ему сразу припомнилось происшедшее днем. Представил, как заботливые пальцы сейчас скользнут по его ступням, и кивнул. Раб опустился перед Мартином на колени и принялся развязывать ремешки на сандалиях, легко касаясь выпирающих косточек, чем вызывал утонченную щекотку, граничащую с наслаждением. В паху наместника вновь стало жарко, а сердце убыстрило свой бег. Каждая ступня поочередно была опущена в воду, а затем нежно обласкана и высушена полотенцем. Перед внутренним взором Мартина уже стоял глиняный божок с вызывающе торчащим членом, а в ушах на разные лады склонялась рекомендация лекаря, что новый раб поможет поправить здоровье. Наместник наклонился вперед, высвобождая волосы раба от сдерживающей их кожаной ленты, и распределил по плечам, запуская пальцы в каждый скрученный завиток. С трудом разлепил внезапно пересохшие губы: — Я хочу взять тебя! Пойди и скажи Калидису, чтобы сделал всё необходимое. — Я уже готов, мой господин, — раб отставил в сторону таз и поднял голову, подползая на коленях ближе. — Стоя. По-иному больно, — Мартин погладил раба по щеке, задел серьгу, любуясь преломлением света лампады в её гранях. — Солнечный камень. Раб распрямился, повернулся к столу и опёрся на него руками. Мартин встал с кресла, огладил полукружия ягодиц, сминая тонкую ткань хитона, отметил, что в таком положении против света ничего не видно, поэтому всё придется делать, полагаясь на ощущения. Медленно вошел, постепенно преодолевая сопротивление, хотя раб очень старался расслабиться. Перехватил тело под грудью, стремясь теснее к себе прижать, чтобы не потерять равновесия. Уткнулся носом в волосы и услышал запах вербены — столь желанный, исполняющий мечты. Тело под ладонями было живое, теплое, и его хотелось обнимать. Раб откинул голову назад, тихо простонал сквозь сжатые зубы, что побудило в Мартине желание двигаться, срывать бутоны удовольствия, точь-в-точь, как описывал поэт сто лет назад, и ощутить себя могучим потоком, сметающим всё на своём пути. Завершение было ярким, воспламеняющим, Мартин еле удержался на ослабевших ногах. Завалил раба ничком на стол, а сам распластался сверху, переводя дыхание. Вознес хвалу богам и мудрости Альквивира. В беспамятстве целовал плечи и гладил тело, принесшее столько восторга. Скользнул рукой вниз и к своей радости обнаружил, что раб тоже сильно возбужден произошедшим. — От моей руки. Вот так, — Мартин решил, что следует довершить начатое. Раб под ним продолжал шумно дышать будто загнанный конь. — Спасибо, мой господин, спасибо, мой господин! — тихо запричитал раб, а Мартин вновь уткнулся лицом в мягкие вербеновые поля, посчитав, это счастливым окончанием дня.