Солнечный камень

Проснувшись утром, Мартин, вместо привычной боли почувствовал необычайную лёгкость в теле. «Лекарь оказался прав!» — восхитился мудростью Альквивира наместник и потянулся рукой к колокольчику. — Калидис, присылай мне каждый вечер э… — Мартин запнулся, запамятовав имя нужного раба, — солнечный камень! — Лютеций, мой господин. — Что? — Лютеций. Так называют солнечный камень здесь. С ним связана легенда о том, что у бога Солнца был сын — юноша величайшей красоты. Однажды богиня подземного царства Ирия увидела, как он охотится в лесу, и влюбилась. Она пыталась уговорить его спуститься в подземную пещеру, но он отказался, и выбрал женой свою сестру Окасту. Тогда она приказала Горному мастеру изготовить статую Лютеция и оставила её у входа в пещеру. Лютеций увидел статую и решил сравнить себя с ней, поэтому вошел в камень. В этот момент Ирия ударила по ней молотом и рассеяла осколки по всей земле. Окаста долго оплакивала своего брата и мужа, но так и не смогла собрать все осколки каменной статуи, поэтому их до сих пор находят в горах, песках и на берегу моря. Люди считают, что солнечный камень приносит удачу и процветание в дом своего владельца. Поэтому этот камень очень высоко ценится. — А если я дарю украшение с этим камнем рабу, то, что это означает по местным верованиям? — с любопытством спросил Мартин. Пока они разговаривали с Калидисом рабыни успели расчесать ему волосы и умыть лицо, принесли завтрак. — Здесь может быть сложное толкование, — пожал плечами управляющий и задумался. — Солнечный камень еще и защищает от злых слуг богини Ирии — ночных кошмаров, бродячих мертвецов, летучих мышей-кровососов, сглаза, порчи, демонов подземного мира. Судя по меткам на теле, вашего нового раба могли использовать для установления связи с богиней Ирией. Я слышал про такое от своего деда. Если человек сам совершает зло, то богиня начинает требовать от него искупительную жертву, потому что человек не может творить злые поступки безнаказанно. Тогда нужно нанести себе болезненную рану, такую чтобы кровь окропила землю, а стоны от полученных мучений могли быть услышаны под землёй в царстве Ирии. Видно, этим рабом раньше владел очень злой человек. — Хорошо, — согласился Мартин, — злой или злые, но очень знатные. Значит богиня Ирия каждый раз принимала жертву. — Нет, один, — не согласился с ним Калидис, и озадачился, — достаточно выбрать одного раба для жертвы. — А если несколько людей выбирают одного и того же раба, то не может ли их объединять общее злое дело? — продолжил выспрашивать наместник. — Тогда каждый из них приносит свою жертву Ирии, но за тоже самое, что и его, скажем… подельник, — Мартин не зря был сыном судьи. Его отец хорошо знал законы и готовил своего сына отнюдь не к военной карьере. «Судя по моему сегодняшнему состоянию, я еще увижу отца в добром здравии, — мысленно обрадовал себя Мартин, — и он мне будет слать письма с советами». — Я расспрошу этого раба. — Пока не нужно, — Мартин решил проявить осторожность, раздумывая над всем услышанным, — мне нет дела до жертв богине Ирии, в вашей земле вы отправляете свои культы как установлено. А то меня еще будут обвинять, что я хочу слишком вознести своих богов. Вернемся к солнечному камню, которым я украсил раба. Что бы это означало? — Что вы посчитали дело решенным. Если бы вы тоже принесли жертву, оставили свои метки на теле раба и после этого навесили на раба камень, то это бы свидетельствовало о вашей неуверенности: богиня не приняла жертв, и вы пытаетесь защитить свою жизнь от её гнева, откупившись частью её неудавшегося возлюбленного Лютеция. — Значит, — наместник смолк, пытаясь подобрать правильные слова, — если кто-то из прежних хозяев увидит этого раба, то сочтёт то зло, за которое богине приносились жертвы, искуплённым? Мне не нужно опасаться за свою жизнь или жизнь этого раба? — Да, — согласился с ним Калидис. Мартин торжественно поднял указательный палец вверх, в красноречивом жесте подтверждая свои слова: — Никто не должен ничего спрашивать. Если я захочу расследовать вопрос о злом поступке, то лишь в том случае, если он будет касаться законов империи, а не того, как здесь налаживают отношения с богами подземного мира. — Да, мой господин, — кивнул Калидис. — Вы сегодня остаетесь в доме или поедете в город? — Дома. Иногда мне кажется, что жизнь в этих землях состоит из череды праздников. — Так бывает в начале лета и конце осени, после сбора урожая, мой господин, — заметил Калидис. — Я распоряжусь, чтобы приготовили ложа во дворе и в саду. С каждым днем становится всё жарче. Мартин закончил с трапезой, потом смотрел, как бинты накладывают на его ногу, казавшуюся еще похожей на белесое бревно, на котором проступали синие пятна. Однако она уже сгибалась в колене, пусть и с болью, но Вальсавию было достаточно и таких добрых признаков: когда он только прибыл в провинцию, то его переворачивали в постели с помощью слуг, а то, что вернется способность ходить — не рисовалось даже в мечтах. А вчера по-настоящему Мартин ощутил себя не жалким калекой, а выздоравливающим человеком, способным еще наплодить детей и дать продолжение старшей линии рода Вальсавия. Раба с солнечным камнем наместник разыскал в саду. Поначалу сдерживался, но внутреннее волнение пересилило волю: не хотелось дожидаться наступления вечера, а при свете дня уже более пристально разглядеть тело, что было вчера обласкано и целовано не один раз в жарком тумане страсти. Раб сидел на корточках на самом солнцепеке. Его голову покрывала соломенная шляпа, а руки были испачканы землёй, которую он рыхлил кайлом. Он обернулся, услышав скрип песка под ногами Мартина, приподнялся и склонился в поклоне: — Доброго вам дня, наместник Вальсавий. Мартин внимательно оглядел раба с ног до головы, с удовлетворением, отметив, что кожа на теле раба потемнела, следы шрамов стали бурыми под солнцем, и уже не так отторгали своим внешним видом. На стройных ногах проступали мышцы, а плечи еще больше укрепились каждодневным трудом. — Повернись ко мне спиной! Раб покорно исполнил указание, а потом сделал указующий жест в сторону своей тачки с садовым инструментом: — Господин Калидис приказал всегда держать при себе кувшин с маслом, если мой господин захочет, чтобы я ему услужил. Мартин подошел к рабу вплотную сзади, отложил свою палку и погладил бока. Вернулись воспоминания о том, как сладко было чувствовать горячую живую плоть под руками. Член заметно шевельнулся, наливаясь кровью. — Управляющий сказал, что мне следует звать тебя Лютеций. — Спасибо за имя, мой господин, — тихо отозвался раб и часто задышал. Мартин заставил раба сделать несколько шагов вперед, чтобы спрятаться под тенью деревьев. Чужое крепкое тело служило хорошей опорой для ног, не давало покачнуться или упасть. Он снял шляпу с головы раба и отбросил в сторону. Влажные, стянутые на затылке в плотный пучок волосы еще хранили чуть слышный запах вербены, так привлёкший Мартина. Он провел ладонью по лицу раба и обнаружил, что щека его — мокрая от слез, незаметно катящихся из зажмуренных глаз: — Почему ты плачешь? — Это слезы радости, мой господин. Простите, что вызвал ваше неудовольствие, — быстро заговорил раб. — Я получил имя впервые за много лет. Мне нужно улыбаться и встречать вашу милость с весельем. А я вот такой… не воспитанный! Господин Калидис меня вчера учил, учил, а я всё делаю неправильно. Вчера он отселил меня в отдельную комнату из общей спальни, а я никак не знаю, как выразить благодарность. Мартин мысленно похвалил управляющего за сметливость: и за отдельное место, которое сразу показывало статус хозяйского раба, и за сосуд с маслом, что теперь лежал на дне тачки. — Болтай поменьше, — посоветовал Мартин. — Мне теперь от тебя не отлепиться, я палку оставил на дорожке, а без нее ходить не могу. Прислони меня к ближайшему дереву, а сам сходи за палкой и за маслом. — Да, мой господин. Раб вернулся обратно уже полностью обнаженным, без набедренной повязки, опустился на колени, передавая палку. Мартин приподнял край одеяния, и знакомые ощущения охватили его, когда губы раба плотно обхватили навершие члена. Все шлюхи начинали именно с этого, чтобы быстро добиться готовности клиента и приблизить разрядку. Однако Лютеция, видно, неизвестные прежние хозяева обучали другому: медленным ласкам. Наконец раб поднялся с земли и сам обхватил ствол дерева, предлагая себя Мартину, также, как и вчера. — Ты никогда не спешишь, почему? — шепнул Мартин на ухо, когда раб откинул голову ему на плечо. Опора на дерево была ненадежной, Лютецию приходилось удерживать не только вес собственного тела, но и повисшего на нем наместника. — Пока чужой член у меня во рту, причинять мне боль опасно. — А, понятно, — откликнулся Мартин, — я тоже не спешу. Если неправильно двинусь, то бедро пронзит боль, и будет не до удовольствия. — Если вам, мой господин, станет тяжело, то замрите, я сам буду двигаться, — дыхание Лютеция стало прерывистым. — А ты удержишь нас двоих? — Буду стараться, господин. Никогда не позволю упасть. Дальше они молчали. Мартин крепко стискивал раба в руках, потому что ступней уже не чувствовал, но это было не столь важным: он получал удовольствие, которое призывно требовало его изломанное тело, и теперь нашел способ и того, кто подходит для удовлетворения этих нужд.