Солнечный камень

Брать Лютеция, лежащего спиной на столе, Мартину нравилось больше: тогда он видел перед собой живые эмоции. Руки имели твердую опору, на них можно было переносить вес тела, если от напряжения появлялись малейшие признаки боли в ноге или боку. Они быстро исчезали, уступая место удовольствию. Раб же — телом, скрытым под одеждой, и красивым лицом, будто постоянно соблазнял Мартина, не только, когда находился рядом, но и в мыслях. Выздоравливающее тело наместника уже требовало постоянного удовлетворения и, казалось, стремилось наверстать всё то упущенное время, когда в отсутствии способности к движению, исходило болью и желчью самоуничижения. А еще Лютеций начал улыбаться, совершенно искренне, но сначала несмело, памятуя о том случае, как своей улыбкой породил в наместнике такой гнев, что поднял с ложа, заставил пересечь несколько раз сад и позабыть об увечье. Эта улыбка была Мартину приятна, он каждый раз награждал раба правом получить собственное удовольствие и принимал после слова благодарности, идущие от сердца. С вопросами о судьбе колец больше никто к нему не подходил. Матрона Эржибет забыла о своих матримониальных планах и, по словам всезнающего Альквивира, затворилась в своём поместье. Слухи о шестнадцати людях, предполагаемые имена которых хранились у Мартина среди других записей, собирались медленно. Больше сведений можно было бы получить из архивных книг, но текущие дела занимали всё светлое время дня. Лето закончилось, в бочки закатали молодое вино, теперь следовало подсчитать полученный урожай, собрать сборщиков налогов, приготовить склады, чтобы кормить воинов в течение всей зимы. Сведения о Мимезии и Торгенде пришли к Мартину совсем с неожиданной стороны. Наместник отправился на юг. Там смыкались две горные гряды: одна, самая высокая шла с востока и отгораживала широкую равнину с плодородными землями от каменной пустыни, питая их двумя широкими реками, а вторая, более низкая, тянулась вдоль побережья, и через перевалы давала возможность быстрого сообщения с морскими портами. На юге, в узких долинах, изрезанных скалами, были построены военные крепости еще с незапамятных времён. В этой части провинции выращивали скот, стригли шерсть и дубили кожу, а потом обменивали эти товары на пшеницу, готовые ткани, слитки железа, вино, оливковое масло и засоленную рыбу. Наместник Вальсавий еще ни разу сюда не приезжал по причине своей болезни. Он и сейчас не имел способности взобраться на лошадь, но путешествие в повозке уже не казалось таким тяжелым, как прежде. Местные встретили радушно и были удивлены тем, что Мартин, по их представлениям, оказался слишком молодым для своей должности наместника. Его ровесники, некоторых из которых он знал по столичной жизни, приезжали сюда и вставали под командование более старых и опытных воинов, которые ходили в кампании еще с отцом, дедом, двумя дядьями и двоюродным братом Эймариха. О предшественниках Мартина здесь тоже слышали: семь лет был Савендис, до него примерно с год Ирвинт-варвар, присланный старшим дядей Эймариха, а до него, лет двадцать, нес службу Павиний, назначенный еще дедом нынешнего императора. О прошлых временах здесь любили вспоминать. Тогда-то в разговоре и были названы имена Мимезия и Торгенда. При Павинии южный гарнизон был маленьким, не таким, как сейчас, поэтому в него набирали наёмников со своими отрядами, но не из местных, а из тех, что подбирали в кампаниях. Дело это было весьма дорогостоящим, потому что каждый из этих воинов привык тащить себе в казну всё, что понравится, и приносил больше урона, чем пользы. Мимезий и Торгенд возглавляли такие отряды и какое-то время даже были начальниками крепостей, а затем уехали в Сибастис, где им были обещаны какие-то привилегии и земли. Больше их живыми не видели, но, по слухам, они были верными людьми Савендиса, который когда-то возвысился от простого управляющего поместьем до императорского наместника. Он был помощником Павиния, при Ирвинте-варваре возглавлял городской совет, а затем и сам стал наместником. — Мимезий умер раньше Торгенда, — внезапно посреди ужина заявил убеленный сединами командир крепости. — Тот его убил, а потом и Ирвинта-варвара, когда он потребовал от него присяги. Павиния же тоже кто-то убил! Мартин нервно сглотнул слюну. Да, наместники здесь умирали не в своих постелях. Стоило подумать не только о собственной охране, но и о том, что руки разучились владеть мечом. — А Проклуса Савендиса пытались убить? — поинтересовался Мартин. — Нет, — отрицательно мотнул головой командир крепости, — он же из местных. Городская знать, конечно, не считала его себе равным, но побаивалась. Кому охота быть зарезанным в собственной постели? Может, сначала и роптали, но у Савендиса был Торгенд, который быстро бы позакрывал рты. — Я слышал, Торгенд умер от какой-то болезни, — как бы невзначай проронил Мартин. — От трупного яда, я сам видел, — уверенно ответил командир крепости. — Говорят, кто-то ему в обувь подложил шип, смоченный в крови дохлой крысы. Торгенд ехал сюда, его послал наместник Савендис. К концу первого дня ощутил жар, но потому как ночевал в пути, решил, что его опалило пламенем костра. Весь следующий день он чувствовал боль в ступне, но тоже так и не спешился, и только к вечеру обнаружил, что нога его вся почернела, и сказал своим спутникам, что нашел колючку в своем сапоге. Через два дня к нам в крепость привезли уже мёртвое тело Торгенда. Мы его похоронили. — И кто же после смерти Торгенда закрывал в Сибастисе рты? — увлеченно спросил Вальсавий. Он поддел кинжалом кусок нежнейшей баранины и отправил себе в рот. Здесь тоже всё сходилось с рассказом Лютеция: руки Торгенда и Мимезия были обагрены чужой кровью, но этим воинам не пришло бы в голову приносить богине Ирии искупительную жертву, хотя оба они знали тайну происхождения колец. Значит не считали их обретение каким-то постыдным для себя деянием. — У наместника Савендиса был тогда покровитель, который его поддерживал: Тарквиний Марон. Они с наместником Павинием были в Сибастисе несменяемыми. Это сейчас по закону: выборы проводят ежегодно и можно занимать ту же должность только через три года, а тогда, эх, — командир крепости, который нашел в Мартине внимательного слушателя, а в привезенном им в подарок вине — источник вдохновения, продолжил свой рассказ уже более эмоционально. — Всем управляли только эти двое. — Не слышал о Тарквинии, — заметил Мартин и ему вдруг показалось, что, по крайней мере, четверо из сидевших за столом воинов, удержали смешки в кулаках. Наместник обвел своих собеседников удивлённым взглядом. — Я новый здесь человек, мне многое может быть неизвестно. Тем более о Тарквинии Мароне, который был с наместником Павинием десять лет назад! — Простите нас, уважаемый Мартин Вальсавий, — вступился командующий за своих подчиненных, — просто этот случай кажется настолько нелепым. Эти молодые львы мало, что понимают, вот и смеются над такими седыми, как я или Тарквиний. Да, он был уже стар, но силу свою не утратил, лез на всех без разбора и без меры. А в таком возрасте нужно быть уже осторожным: как сердце сильно в груди забьётся, так сразу останавливаться. Чтобы семью потом свою так не позорить! — И что же с ним произошло? — проявил нетерпеливость Мартин, поскольку речь старого воина была слишком уж неторопливой, витиеватой и клонила в сон. — Обнаружили его в постели, на второй день, когда войти решились. А так всё сидели под дверьми и гнева своего хозяина боялись, а управляющий, как назло, уехал в город и уже когда вернулся, приказал засовы ломать. Помер Тарквиний прямо с голым задом, как раба своего пялил, так и помер. — А раб, почему тревогу не поднял? Почему помощь сразу не позвал? — нахмурился взволнованный Мартин. — Так он к кровати был надежно привязан с заткнутым кляпом ртом. Тарквиний даже член свой не успел вынуть, так и лежал сверху. «Мой третий хозяин скончался от удара: он был стар и переусердствовал с удовольствием», — в воспоминаниях прозвучал голос Лютеция. — «Третий, — мысленно повторил Мартин и удивился, насколько безэмоционально он воспринимает всю трагичность или комичность смерти Тарквиния Марона. — Сын его жив. Нужно разыскать». — Мне начинает казаться, что уважаемые граждане империи в этой провинции состязаются, чья смерть будет наиболее нелепой, — усмехнулся Вальсавий, делая вид, что рассказ сильно его рассмешил. — Я уже слышал про косточку маслины в горле, рыбацкую сеть, купальню, которую перепутали со спальней. Теперь — колючка, связанный раб и чрезмерное усердие. Ах, да, вспомнил еще один: забрался в дождь на крышу и ловил неуспокоенных мертвецов, а потом оттуда и сверзился. — Слышали! — его собеседники дружно кивнули. — Верозий Гилиндис, старший брат нынешнего главы Сибастиса. — Лучший друг прошлого наместника! — Кстати, там вообще тёмная история, говорят: он заболел головой, внутри черепа развилась какая-то опухоль. — Он воткнул себе острый гвоздь в глазницу, ослеп, и поэтому упал. «Пятый. Эх, Лютеций, Лютеций! Как же жестоко Савендис тебя наказал за смерть Верозия! Он сам же и приговорил его к смерти, внушив, что богиня Ирия исходит гневом. И не только ему. Всех остальных заставил в это поверить. Нужно найти еще двух — десятого и четырнадцатого, из тех, кто остался в живых. Последнего — первым делом: он знает о множестве колец на одном рабе, но боится проявить интерес».