Солнечный камень

Хотя для наместника и постарались обустроить мягкое ложе, Мартин половину ночи провертелся, пристраивая ногу. Она ощутимо не болела, но казалось постоянно была сведенной неприятной судорогой. Вальсавий садился, растирал пальцами мышцы, и не единожды пожалел, что сейчас находится не в своём поместье: к такой работе можно было бы легко пристроить раба, того же Лютеция, но сознаться в слабости своим подчиненным воинам казалось постыдным. Мало ли какие слухи могли эти распустить говорливые рты среди местных жителей! Шрамы на лице — это одно, свидетельства славных прошлых битв можно было обнаружить у многих на теле, но объяснять, что тебя придавило павшей лошадью, поэтому кости оказались раздробленными, — совсем другое. Посреди темноты, прорезаемой пением цикад и уханьем сов, к Мартину во сне пришел утопленник. Светло-зелёный, светящийся, почти бесформенный и обмотанный рыбацкой сетью. Под ногами призрака успела натечь целая лужа, прежде чем он высвободил одну руку из пут и протянул наместнику длинную нитку, вдетую в иглу. Утопленник принялся выводить пассы в воздухе, будто что-то шьёт или вышивает. Затем медленно подобрался к сандалиям Мартина, сброшенным с ног перед сном. Он вдел иглу в ремешок одной из них, а затем протянул длинную нить к другой, повернулся спиной, проковылял прочь несколько шагов и исчез, издав скорбный вскрик. Оцепеневшему от страха наместнику даже показалось, на грани сна и яви, что он расслышал громкий звук, будто тяжелый камень кинули в воду или крупная рыба хлестнула хвостом по водной глади. Мартин вздрогнул и открыл глаза. За полуприкрытыми ставнями розовело небо, обещая солнечный и тёплый день. Наместник поёжился от холода и натянул на себя одеяло до самого подбородка, долго бессмысленно созерцал деревянные балки потолка, которые с каждым мгновением всё явственнее проступали из темноты. Мартин чувствовал, что его разум что-то тревожит, но не мог понять — что именно. Зачем приходил утопленник? Или именно этому человеку Мартин бы вручил высший приз за нелепейшую смерть? Вальсавий в раздумьях присел на постели и запустил пальцы в отросшие за всё время, прошедшее от получения увечья, волосы. Наверно, именно эта смерть казалась неоднозначной: случайностью могли распорядиться боги или рыбацкая сеть просто скрыла суть истинного преступления. С остальными же — богиня Ирия явно не желала принимать искупительные жертвы. Хотя все прочие смерти можно было бы объяснить словами «и не такое еще бывает». Что понадобилось, например, одиннадцатому на дне сухого колодца, в который он залез сам? В этот момент его окружали люди, держали за верёвку, обмотанную на поясе. А вынули — уже мёртвое тело. Может быть, десятому и четырнадцатому просто повезло? В распоряжении Мартина не было достаточно точных сведений, а загадочное дело уже начало вызывать жгучий интерес. В последний день гостевого визита Вальсавия отвели на большой рынок, чтобы показать разные изделия, которыми славился юг: высокими кувшинами из синей глины, медными казанами с высокими ручками и тремя приваренными намертво ножками, под которыми на медленном огне можно было готовить густую кашу с мясом, жесткими седлами и крепкими подпругами, украшенными тонкой резьбой по верхнему слою кожи, похожей на многослойное кружево. Мартин расщедрился и купил мягкий рабский ошейник для Лютеция — уж очень ему понравилось, как одни дырочки перетекают в другие, и полоса кожи кажется живой и струящейся. Он вообще не раз пожалел, что не взял с собой раба, потому что уже привыкшее постоянно получать удовлетворение тело, утомляло разум желанием несколько раз на дню. Всю обратную дорогу Мартин откровенно скучал по своему рабу и пытался успокаивать себя размышлениями: что же так привлекало в нем прошлых хозяев? А привлекало, значит — объединяло. Символ? Мартин досадовал, что не заставил Лютеция отделить горошинами или семенами тех, кому была интересна только искупительная жертва от тех, кто еще использовал раба для удовольствия, ведь многие из названных — не были людьми одинокими, как Верозий Гилиндис, с которого всё и началось, а содержали семью, имели детей, а то и внуков. Вальсавию просто не верилось, что всех шестнадцать человек могло объединять пристрастие к пыткам одного и того же раба. Мартин не поехал сразу в свое поместье: часть своих людей из охраны он оставлял в Сибастисе. Там, к своему неудовольствию, он обнаружил, что из столицы прислали какого-то чиновника, по имени Марсилий, надзирать за сбором податей. Заросший бородой до самых глаз мужчина в довольно скромном одеянии предъявил грамоту с печатью секретаря императорской канцелярии и сказал, что расположился в гостинице со своими слугами, а позднее будет сопровождать повозку с деньгами, отправляемую в столицу. Раздраженный подобным недоверием Мартин сразу же написал письмо своему отцу в столицу, уверяя, что здоровье выправляется, он может свободно передвигаться с палкой, а к началу зимы собирается серьезно заняться тренировками с мечом, чтобы окончательно вернуть былую силу. В поместье Вальсавий вернулся только к вечеру, на самом закате, когда окончательно успокоил собственное негодование наглостью императорских слуг, позволивших усомниться в честности потомка славного и уважаемого рода. Хозяина в доме с нетерпением ждали. Предупрежденный заранее Калидис приказал расстелить ковры во внутреннем дворе, растопить печь в купальне и приготовить сытный ужин. Рабы и слуги были выстроены в длинную шеренгу, начинающуюся от ворот до самых дверей, где Мартин вылез из паланкина и с удовлетворением огляделся по сторонам, приметив ступени, украшенные свежими лепестками цветов. Всё-таки здесь его ждали с заботой и любовью, несмотря на то что Вальсавий был их вторым хозяином, а не тем, кто изначально когда-то отбирал или покупал на рынке. Лютеций, причесанный и одетый в темно-синюю тунику, скромно держался позади Калидиса, улыбался, хотя не поднимал глаз на наместника. Мартин задержал на нем взгляд и кивнул управляющему, показав, что очень удовлетворен внешним видом своего личного раба. Лютеция отправили вслед за хозяином в купальню, где Мартин сразу же утолил накопившееся за долгую дорогу желание собственного тела. Затем наместника вымыл и натер благовониями банщик, а к концу сытного ужина глаза Мартина уже закрывались, требуя отдыха, но он потребовал, чтобы Лютеций сегодня остался с ним в спальне. Обнимать теплое и живое тело было намного приятнее, чем лицезреть по ночам утопленников или представлять себя в столице, обличающим перед лицом императора его чиновников во лжи и намеренном унижении воина, страдающего от ран. Лютеций спал спокойно и ни разу не потревожил сон наместника, пока тот сам не проснулся под утро, почувствовав боль в ноге, но раб сразу же понял, что от него требуется — гладил и разминал мышцы, пока Мартин вновь не забылся сном. Утром обласканный умелым ртом наместник подарил рабу новый ошейник и совершенно не пожалел о потраченных деньгах — казалось, что песочного цвета змея обвила шею Лютеция, и теперь поигрывает своими кольцами. — Что ты мне можешь рассказать о своём бывшем хозяине — Дариусе Квире? Раб замер. Мартину показалось, что лицо Лютеция на миг помрачнело, но сразу же вновь вернуло себе прежнюю расслабленность. Раб провел пальцами по груди, где были расположены два симметричных шрама, заменивших мужские соски: — Это сделал господин Дариус. — Зачем? — Чтобы я не умер. Сначала он нанёс мне раны, которые начали гнить, а потом их вылечил. — Квир отличался особой жестокостью от прежних хозяев? — продолжил допытываться Мартин и понимал, что задает рабу вопрос совершенно неправильный: потому что решение о степени наказания для раба всегда остается за хозяином. Если бы Лютеций, например, украл что-то ценное, то был бы наказан не с меньшей жестокостью. — Простите, мой господин, я не знаю, что особо, а что нет, — уклончиво ответил Лютеций. — Вы получаете удовольствие, когда делаете мне подарки, когда видите возбужденное вашими стараниями тело. Мой прежний хозяин Дариус получал удовольствие от иного — ему нравится причинять боль, от этого член у него наливается кровью, становится большим и твердым. — Я хочу съездить к нему в гости и взять тебя с собой. Ты не бойся, — Мартин заметил как раб мелко задрожал, услышав эти слова, — я не собираюсь отдавать тебя Квиру, но мне нужно, чтобы со мной ты вел себя также, как с Дариусом. Не так свободно, как сейчас. Я сам снял с тебя кольца, но Дариус не должен догадаться, что это сделал я. Пусть он думает, что ты появился у меня случайно, в том же статусе, в котором тебя видели все твои прежние хозяева. Покорного и послушного. Чего еще требовал от тебя Дариус? Лютеций схватился рукой за рабский ошейник, будто проверяя, на месте ли он. Немного помолчал, раздумывая над ответом. — Я должен быть всегда у ног господина. Не подниматься без его разрешения. Не смотреть на него. В руках моего господина всегда должна быть плеть, и если я замешкаюсь в исполнении приказа… а я не должен быть тороплив, то поблагодарить хозяина, желающего меня исправить. И, мой господин, — Лютеций пересекся с Мартином взглядом. — Мне еще никто и никогда не позволял спать в господской постели, как это сделали вы этой ночью. Я не знаю, как вас отблагодарить за такое отношение к своему рабу. Мартин приподнялся на локтях и ответил честно: — Я плохо сплю. Мне нужен сейчас тот, кто будет следить за моей ногой. Мне нравится, как ты справляешься со своими обязанностями. Мне нравится смотреть тебе в лицо, когда ты возбуждаешься от моих действий. Если бы я мог, Лютеций, то брал бы тебя и в других позах. — Мой господин, вы выздоравливаете, нужно пробовать! — раб перекинул одну ногу через тело Мартина и почти присел на его бедра, но не перенося на них вес своего тела. — Если вы позволите мне больше, чем обычно, то получите не меньшее удовольствие. — А тебе не всё равно, в какой позе берёт тебя хозяин? — удивился Мартин: сейчас член раба с чуть видной из-под крайней плоти головкой касался его обнаженного живота, а руки скользили по груди и приятно её оглаживали. — Ваше тело с каждым разом требует большего удовольствия, — вкрадчиво ответил Лютеций, продолжая выводить щекочущие узоры кончиками пальцев. — Вам скоро наскучит класть меня на стол или ставить к стене ради быстрого удовлетворения.