Солнечный камень

Лютеций, казалось, стал неотъемлемой частью спальни Мартина: он приходил раньше, чем наместник, после ужина и купальни отправлялся ко сну, и уходил позднее, чем его господин, уже полностью одетый, выходил наружу, во двор, где ожидала лошадь с седлом, доставшимся от Квира. Такое тесное общение делало внутреннее состояние Мартина особенным: раб старался услужить, порой растрачивая все свои силы, но смело седлал бедра, обратившись лицом к лицу. Ладони и язык Лютеция были способны на восхитительные ласки, и иногда Мартин сильно жалел, что не может приласкать ответно — обезображенная кожа на теле раба потеряла чувствительность. Однажды Вальсавий проснулся раньше. Красивое и расслабленное лицо Лютеция, чуть скрытое тенью подушки — притягивало. Мартин лежал на боку и долго рассматривал кружево черных ресниц, прямой нос с чуть вздернутым кончиком, изгиб полураскрытых губ с застывшей на них улыбкой. Он подался вперед, повинуясь невнятному желанию, и поцеловал эти губы. Сначала быстро, точно украдкой, но затем запустил пальцы в мягкие струящиеся локоны волос и притянул к себе. Внутри тела сразу же зажегся огонь желания, но какой-то особенный, не как раньше — он нарастал медленно и побуждал к движению, был утомительно сладким и в то же время — напористым, как родник, бьющий из-под земли. — Мой господин, — прошептал пораженный Лютеций. — Что вы делаете, мой господин? — Я хочу целовать твои губы, щеки, брови, и даже ресницы, — тихо проговорил Мартин, сопровождая каждое своё слово действием. — Никто не узнает, только ты и я. Я разрешаю тебе делать то же самое. После этого разговора и поступка, что ему предшествовал — очень личного, по тайному зову сердца, и совершенно непонятного, поскольку узнай кто, что хозяин испытывает чувство влюбленности к своему рабу и был поражен прямо в грудь стрелой крылатого бога любви, то никогда бы не поверил. Бог не мог настолько ошибиться, не иначе как был пьян или натянул сломанный лук. Известие о смерти Тарквиния Марона пришло с большим запозданием. После разговора с Вальсавием и ночного собрания городского совета этот человек, призвав своих рабов, отправился к себе в имение, но через несколько дней сказал своему управляющему, что поедет обратно в город и будет жить там. Однако тело обнаружили в колодце в трех днях пути от столицы и опознали только по кольцу, где было написано имя Тарквиния.

***

Под ногами зашуршала сухая листва, Мартин поднял голову и впервые обратил внимание на признаки приближающейся осени. В тёмную зелень сада будто добавили желтую и коричневую краску. В десяти шагах рабы приставили высокие лестницы к раскидистому дереву и собирали бурые орехи с твердой скорлупой в широкие корзины. Матрона Эржибет сидела в увитой плющом беседке. На её плечи был накинут красный шерстяной платок. Рядом стоял управляющий имением и тонкой палочкой указывал на какие-то цифры в расчётной книге, лежащей на низком столе. Матрона хмурилась и грызла ноготь на большом пальце. К ним подошла рабыня, взявшаяся сопровождать Мартина, и сообщила о госте. Сам же Вальсавий остановился на удалении, показывая свою вежливость и ожидая приглашения. Он намеренно не послал перед собой гонца, чтобы матрона не сочла этот неожиданный визит официальным. Матрона подняла голову, оторвавшись от записей, поглядела в сторону Мартина, утвердительно кивнула головой и отдала своим рабам еще какие-то распоряжения. — Вы выздоравливаете, наместник Вальсавий, будто молодеете и укрепляетесь телом, — медленно, растягивая слова, произнесла женщина. Голос её был слабым и скрипучим, будто сидела сейчас перед Мартином не ровесница младшей сестры его матери, а древняя старуха. Матрона и взаправду выглядела нездоровой и постаревшей: на лбу появились тонкие морщинки, под глазами пролегли темные тени, а кожа — посерела, то ли от белил, то ли от болезни. Загоревшими были только кисти рук, которые тяжело прятать жарким летом под плотной одеждой. — Здешний климат пошел мне на пользу, — ответил Мартин, — а вы… Слова так и повисли в воздухе, поскольку наместник не находил слов для произнесения какой-либо вежливой отговорки. — Постарела, — продолжила за него матрона Эржибет, — не нужно лукавить. Мои боли в правом боку скоро сведут меня в могилу. — Разве не приглашаете вы к себе лекаря? — удивился Мартин, присаживаясь на принесенную кушетку. — Альквивир, очень опытный ученый муж. Я мог бы с ним поговорить, если вы не решаетесь. — Я не хочу, чтобы мои дела стали известны всем, — недовольно ответила женщина. Мартин скептически посмотрел на неё и покачал головой: — Альквивир не из болтливых. Лучше не подвергать свое здоровье такой опасности! — Значит, молитвы богам мне уже не помогут? — усмехнулась матрона Эржибет. А потом вдруг посерьезнела: — А вы сами, наместник Вальсавий, часто просите богов о заступничестве? — Вы чего-то боитесь? — Мартин ответил вопросом на вопрос. — Я слабая женщина, — в голосе его собеседницы появилась грусть. — И в своей жизни я не совершила ничего такого, за что могла бы стыдиться или просить прошения, — она смолкла, а потом добавила: — по отношению к Алкесте не в счет. Мартин еле удержал смешок и улыбнулся: — Умеете же вы говорить о некоторых вещах со всей прямотой! Женщина улыбнулась ему в ответ, откинулась спиной на мягкие подушки и смерила оценивающим взглядом: — А вы, наместник Вальсавий, выглядите еще и весьма удовлетворенным. Так зачем же вы приехали? Нашли моё кольцо? — Возможно, — уклончиво ответил Мартин. — И где же оно? — матрона Эржибет с интересом подалась вперед. — Если вы так сильно хотите его получить, то мне не хватает лишь маленькой детали, — Мартин многозначительно замолк. — Предлагаете обмен? — матрона опять принялась грызть ноготь, что не ускользнуло от внимания наместника. — Кстати, что в этих краях означает этот жест? — Какой? — Когда засовывают большой палец в рот. Матрона густо покраснела и с испугом опустила руки: — Простите, господин наместник, я даже не заметила, что так явно это делаю. Мне стыдно, простите! — Но, матрона, — продолжил настаивать Мартин, — мы сейчас разговариваем как добрые друзья. Доверительно! — Но вы — мужчина, я даже произнести такое не смогу! — А вы намекните. Матрона витиевато объяснила, что когда мужчина хочет надеть кольцо себе на палец, а кольцо еще похоже иногда на женский рот, то он может именно этим жестом выразить своё желание. «Неужели последней мыслью Дариуса Квира, было желание, чтобы кто-то ему отсосал? Не может быть! Или он намекал, что ему уже кто-то успел отсосать?» — всё равно в голове Мартина не складывалась полная картина того, что произошло на самом деле. — Так как же я смогу вернуть себе кольцо? — голос матроны Эржибет, прервал размышления наместника. — Очень просто. Мне тоже нужно знать, о чём догадались вы, когда увидели бывшего раба своего мужа. Женщина сильно побледнела и вновь вложила палец себе в рот. — Я могу рассчитывать на ваше честное слово, Мартин Вальсавий, — после некоторых раздумий промолвила матрона Эржибет, — что никто не узнает о том, что именно я рассказала вам об этом? Ни человек, ни раб, ни птица, ни рыба. — Так же, как я буду надеяться и на ваше честное слово, — со всей серьезностью отозвался наместник, — что никто не узнает, что именно я отдал вам это кольцо с солнечным камнем? — Хорошо, тогда слушайте. После того, как кольцо надежно упокоилось на пальце матроны Эржибет, ошеломленный открывшейся правдой Мартин вернулся в город. Приказал принести ему книги имён членов городского совета, достал копию своего списка и расчертил отдельный лист на две колонки: «кем был» и «кем стал». А после того, как заполнил его записями для всех шестнадцати имен, весь заговор, составленный когда-то давно, предстал перед глазами ярчайшей картиной. Оставалось только одно неразгаданное дело — откуда взялись кольца? Хотя стоило в этом случае принять во внимание свидетельство Тарквиния Марона и поверить в то, что он не лгал про найденный клад. В конце дня Мартину принесли письмо, присланное его отцом из столицы. Читая эти строки, наместник явственно ощущал холодок, гуляющий по его спине, хотя в комнате он был один, а у дверей стояла надёжная охрана. Мрачные тучи сгущались над головой, и Мартин не мог понять, как ему теперь поступить, кого слушать и что делать.