Во всем виновата кружка

***

      «Домашняя рутина успокаивает, если тебя никто не заставляет ее делать, а ты сам понимаешь ее надобность». Эту фразу всегда повторяла мама Сергея Есенина. Он помнил ее: и маму, и эту фразу. Признаки моральной усталости уходили с лица молодого поэта, и жизнь приобретала смысл.       Домик изменился. Есенин имел золотые руки, поэтому вся работа давалась с легкостью. Грязный и старый сарай превратился в новенький ухоженный дом. Это не могло не радовать. Имажинисты перестали беспокоить, а поэзия вновь стала расцветать.       Все заметили улучшение в творчестве Есенина и стали чаще печатать в своих журналах. Приглашения на литературные вечера стали чаще звучать для кучерявого парнишки. Но на них не было ЕГО… Маяковский пропал. Все говорили про разные причины его отсутствия, и это настораживало Сергея. Все происходит не просто так…       Это был обычный литературный вечер: все восхищались новыми произведениями как молодых, так и уже закоренелых писак. Имажинисты тоже были на этом вечере и косо поглядывали на кучерявую голову, которая теперь сидела совсем одна в самом углу. Они считали его предателем, а многие говорили о его «загнивании». — Все устали от его березок — он долго без нас не протянет, — шептал своим товарищам Мариенгоф.       Есенин видел эти взгляды и даже пару раз намеревался подойти и извиниться за резкий уход. Но что-то его постоянно останавливало. Он взрослел, а вместе с ним и его стихи уходили от устаревших тем. Потихоньку он уходил в философию, но все еще искал свое «место».       Сергей медленно поднялся на сцену и услышал тихие аплодисменты, пока разворачивал листок. Подняв гордо голову, он стал читать короткий стишок. Поэт наполнял каждую строчку жизнью — именно это нравилось всем в нем. Любой мертвый предмет он описывал так, что все видели у камня душу, слышали у ветра голос и чувствовали запахи травы или цветов… Он окончил свое выступление и вернулся на собственное место. Публика еще не отошла от его выступления и летала где-то между строк. — Это прекрасно, Вы вновь вернулись! Моя дочь очень любит Ваши стихи и попросила передать вам это, -молодой мужчина протянул Есенину коробку, — её любимая… А чай жена сушила. — Благодарю Вас за подарок, но не стоило… — Есенин взял коробку и пожал руку незнакомцу.       Сергей всегда брал подарки и благодарил за такую щедрость. Взамен он дал мужчине свой листок с несколькими стишками. — Передайте своей дочке мои стихи. Они в единственном экземпляре! — Спасибо-спасибо, обязательно передам! Приятный разговор с незнакомцем прервал громкий гул в помещении. Вдруг в зал залетел организатор вечера: — Дорогие товарищи, к нам гости! Все сразу же заметили Владимира Маяковского и встречали его громкими аплодисментами. Маяковский поблагодарил всех и залетел на сцену, где сходу стал читать свое законченное произведение. Громкий голос звучал, как гром в тихом помещении. Все боялись даже дышать:

»…Парад мировой расходился ровно, — Ведь горе давнишнее душу не бесит. Годами печаль в покой воркестрована и песней брошена ввысь поднебесить. Еще гудят голосов отголоски про смерти чьи-то, про память вечную. А люди уже в многоуличном лоске катили минуту, весельем расцвеченную. Ну и катись средь песенного лада, цвети, земля, в молотьбе и в сеятьбе. Это тебе революций кровавая Илиада! Голодных годов Одиссея тебе!»

      Громкие аплодисменты, свист и крики «Браво!» оглушили помещение. Маяковский спрыгнул со сцены и стал принимать цветы, раздавая в ответ слова благодарности. Его товарищи поздравляли с окончанием годовой работы и предлагали отпраздновать. Владимир Владимирович отказался, но от парочки бокалов вина не смог удержаться. Усевшись за столик, они стали обсуждать выступление поэта.       Есенин понимал, что все больше любят поэзию Владимира, но его утешали такие незнакомцы, которые толкали его жить и творить. Весь вечер под тихую музыку фортепьяно все мирно отдыхали. Многие поэты разошлись по делам, кроме Сергея. Он наблюдал за Маяковским весь вечер. Он думал о нем. «Как можно так жить? Холодный как лед. Без чувств и лишних эмоций…» — думал про себя Сережа, но его мысли растаяли, когда он увидел падающую тень на его лицо. Медленно подняв голову, он увидел темную фигуру Владимира, который грозно вглядывался в него. — Вы потерялись? Место для «балалаечников» там, — Маяковский показал рукой на стол, где ранее сидели имажинисты. Раздавались тихие смешки со стола, где сидел грозный поэт. — Нет, я не ошибся. Я больше не с ними, — сказал негромко «балалаечник». — Ничего себе! Как быстро Вы меняетесь. Невероятно! — последнее слово он проговорил уже своим собутыльникам. — Оставь парнишку, — грозно цыкнула Цветаева. — Не лезь! — подхватила Ахматова. — Девочки, не ссорьтесь! — басистым спокойным голосом сказал Булгаков. Есенин лишь поднялся со своего места, взял пиджак и медленно удалился. — Ну? Ты доволен? — Не лезь! — Девочки!!! Маяковский лишь проводил взглядом уходящую фигуру. — Нет, я не доволен, — сказал последнюю фразу темноволосый поэт, усаживаясь за столик и продолжая застолье.

***

Подходила ночь. Владимир решил покинуть зал и покурить напоследок за зданием театра. Зайдя за угол, Маяковский увидел краем глаза Есенина. Решив притаиться, он стал вслушиваться в разговор. — …я же вижу, как ты смотришь на него! — этот противный голос Владимир узнал сразу — Мариенгоф, — И…я начинаю ревновать! — Анатоль, перестань! — Иди ко мне… Маяковский не выдержал и вышел из-за угла, делая невозмутимую рожу. — О, не знал, что Вы тоже курите, Мариенгоф, — сказал сходу Владимир, видя растерянный взгляд Анатолия и растрепанного Есенина, который стал приводить себя в порядок. — Нет, я не курю, вот Есенин… — Я бросил! — перебил Анатолия звонкий голос Сергея.       Грозный поэт сразу все понял. Но ему было интересно: было ли согласие Сергея? И решил спросить прямо: — И тебе «это» нравится? — Не понимаю, о чем Вы… — побледнев, сказал Есенин.       Маяковский редко проявлял эмоции и был «холодной глыбой» для всех, но как же все они ошибались. В голове и душе поэта всегда были эмоции колоссальных размеров. Например, как сейчас. Он желал прижать этого «балалаечника» к стенке, разорвать на нем эту грязную одежду, которую трогал этот урод Анатолий. Прикоснуться к коже и почувствовать ее запах. Развернуть его к себе спиной и… Он бы сделал это, но не при этом имажинисте. — Ладно, я пойду, — проговорил Мариенгоф и быстрым шагом ушел прочь. После долгой минуты молчания Владимир закурил, выпуская все эмоции в виде белого дыма. Есенин тоже молчал, но по-своему. Его взгляды говорили многое: то благодарность, то злость за унижение на литературном вечере, то нежность. — Спасибо Вам большое, — все же, нарушив тишину, сказал Есенин. Маяковский ответил в своей манере: ненадолго закрыл глаза и мотнул головой — минимум эмоций. — Приглашаю Вас на литературный вечер в мою честь, — громко начал Владимир, — из «балалаечников» только Вы будете. Приходите в среду в пять. Читать вам не рекомендую, там будет важный гость. — Я подумаю, спасибо. — Не надумаете, приходите после… ко мне: пообщаемся, чай попьем. — Да, я пойду… — До встречи.       Так и закончилась беседа двух душ, чьи сердца бились в странном ритме, что называли «любовью». Но они не догадывались, ведь любовь между двумя мужчинами возможна только дружеская… или же нет? Оставим это для других гордецов, кто считает это невозможным.