Во всем виновата кружка

***

      Вот и решил поцелуй все их вопросы по поводу отношений. Все было и так понятно — они любят друг друга. Только вот выражал любовь Есенин наедине очень понятно и ярко, да даже и не наедине, а вот Маяковский — никогда. Чаще всего, терпение Сергей проявлял титаническое, но иногда оно лопалось. Это раздражало Сергея, и он вскрикивал: — Ну хоть глазом для приличия моргни, Володя! Я скоро не выдержу твоего безразличия и… Потом следовала тишина, грозный взгляд Маяковского и тихо вздыхающий Сергей. — Ладно, тема закрыта, — заканчивал свою же суматоху бывший имажинист, надувал губки, и тема закрывалась, но ненадолго — до следующего срыва.       Больше всего на свете Сергей обожал их совместные чайные вечера. Они собирались на маленькой кухне квартиры Маяковского и пили чай с разными хлебобулочными изделиями: пирожками, блинами, булочками с разными начинками, а иногда ели просто варенье. Есенин всегда чувствовал душевное спокойствие на таких посиделках. Уж лучше такие, чем с его бывшими товарищами, когда он не слезал с водки.       Стол на кухне стоял возле окна, и полная луна подглядывала, освещая неярким светом улицу. Владимир всегда смотрел в окно, чтобы там ни было, а Сергей смотрел то в окно, то в свою кружку, то на мрачного поэта и тихо вздыхал. Говорить бесполезно — Маяковский шикал на Есенина и тишина продолжалась. Жестоко, не так ли? Но Есенин понимал, в кого влюбился, и кто влюбился в него.       Сегодня все было так же: пар вылетал из двух кружек, еще теплые булочки с маком, которые испек сам Сергей и принес сюда, окно и тишина. Но Есенин заострил внимание на ладони Владимира, которая мирно отлеживалась на столе. Сергей, слегка помедлив, робко протянул свою и прикоснулся к руке соседа. Маяковский отдернул руку: — Чего творишь? — сказал Владимир, грозно глядя на «балалаечника». — Ну Володя, — простонал Сергей, — я уже устал от твоего холода, я хочу подержаться за твою руку. — Что за глупость! — хмыкнул темноволосый.       Есенин глотнул чай из кружки, отвернувшись от Маяковского и закрыв свое лицо. Он спиной почувствовал смятение собеседника, но поворачиваться не стал. — А ну повернись ко мне!       Но в ответ была лишь тишина и звук поставленной кружки на стол. — Ну Сереж… Ладно тебе, ну не обижайся, ты же прекрасно меня знаешь — не люблю я все эти ути-пути и сюси-масюси.       Сергей все продолжал молчать, но на его лице уже расползлась улыбка. — Ну Сергей Александрович, ну простите меня, пожалуйста, и Вы, так уж и быть, можете взять меня за руку… — А обнять меня? — резко повернувшись сказал Сергей. — Нет, ну ты невыносим, — ударив себя по коленям и откинувшись на спинку стула, простонал Владимир, — дурацкий купидон, за что, скажи мне, за что? — обращаясь к потолку, громко проговорил поэт. — За все хорошее, — нахально улыбаясь и придвинувшись, промурлыкал Сергей.       Маяковский отвернулся от наглой рожи, потомился секунды три, громко цокнул, повернулся обратно и раскинул руки врозь. Есенин встал со стула и, опустившись на колени Владимира, упал в объятья. Прижимаясь к шее хмурого поэта, Есенин думал, что тот все-таки не может скрывать чувств. Все сцены с тишиной и печальным взглядом в окно — глупая попытка держать влюбленность в узде, но как же Есенин умело снял ее и пустил мустанга вскачь.       Рука Владимира скользила по спине Есенина, а вторая покорно лежала на пояснице Сергея. Есенин поднял голову и взглянул в темные глаза Маяковского, где отражалась луна, и поцеловал его. Владимир поднял одну руку и положил на щеку Сергея. Большим пальцем он вырисовывал узоры на пухленькой щеке, а другая проскользнула под распахнутую рубашку Есенина. Сергей слегка вздрогнул и опустил свою руку на руку темноволосого поэта, подталкивая к движению. Когда огромная, по сравнению с рукой Сергея, рука Маяковского смяла кожу на талии, Есенин мягко прогнулся и простонал, отпустив поцелуй. — Боже праведный, Сергей, — прошептал Владимир, добавляя вторую руку к горячей оголенной коже Есенина. Теплая волна пошла по телу Маяковского и загорелась у паха, никогда он не чувствовал такого возбуждения, как с этим «балалаечником». — Стоп, ты же, вроде как, в Бога не веришь? — подняв одну бровь, поинтересовался Есенин — А-а, Сергей! — простонал Маяковский, закрывая лицо руками, — Это надо было спросить именно сейчас?       После этого раздался громкий смех обоих — они счастливы.