Boy with(out) love

Хотелось бы сказать, что я не замечаю, как проходят дни, чтобы конец этого всего близился неощутимо, но я замечаю каждый прожитый из них, и очень сильно. Образ Джина не только снился в кошмарах, из-за которых я просыпался, подскакивая на кровати. Вглядываясь в темноту, мне казалось, что в ней я различу черты Джина. Дыхание снова было учащенным, на лбу проступали капли пота. Видимо, сходил с ума. Панические атаки будут возвращаться каждую ночь, а я подолгу буду сидеть на кровати, не находя спокойствия. Наутро это скажется вялым состоянием, нежеланием вставать с кровати и проживать очередной день такой жизни. Я не знал, что мне делать. И даже попытки углубиться в учёбу, ведь это было единственным, куда я мог бы тратить свои силы, были провальными. Джин не выходил из головы. Я не представлял, как это — а именно его курсы — будет выглядеть, не знал, как должен себя вести, что вообще меня там ждет. Я будто был заперт в самолёте, который падал, и не знал, что вот-вот случится. Как это будет. Ведь я точно знал, что неумолимо мчался в пропасть. И пусть самолёт всё ещё не рухнул, а только стремительно приближался к своему концу, я словно просто смотрел в иллюминатор, чувствуя только ком в горле и крайнюю встревоженность. Ровно с тем же беспокойством я продолжу ходить в школу. У меня не было другого выхода, хотя я мог бы просто забить во спасение своей шкуры, ибо знал, что небезопасно ходить туда и видеться с Джином. В таком случае, моей смерти захочет уже не Джин, а родители, ведь в мои обязанности входило окончание последнего класса и выдача бумаг на руки, подтверждающих это. Может, после этого они убавят свой контроль надо мной, а пока я мог только мечтать об этом. Очередной школьный день не отличался ничем от других, кроме того, что я ещё с большей неохотой входил в здание и находился в нём. Обычная суета в коридорах, крики и шум сливались в один сплошной сгусток, какофонию, приносящую дискомфорт. Хотелось зажмуриться, выдохнуть, чтобы пришло расслабление. Но оно не приходило, даже когда наступала тишина, сулящая начало учёбы. Тишина не равнялась спокойствию. Тогда в чём мне его найти? Алкоголь? Наркотики? Найти то, от чего можно стать зависимым, было трудно, потому что пока не представлялась ни одна возможность платить за такое удовольствие, но я уверен, стоит только начать, и желание очередной дозы будет рождать больные идеи, как бы найти денег. А если потом наткнуться на полицию, кайфа будет уже не так много. Не хотелось бы закончить конченным наркоманом, вся суть жизни которого заключалась бы в очередном пакетике. Наверное, я был не таким уж плохим сыном, раз в голове были такие мысли. Всё ещё не знал, куда меня приведёт такая жизнь, но отличать хорошее от плохого я ещё был в силах, так что мог бы заработать признание родителей. И пусть спасения в наркотиках и алкоголе я не искал, но я всё ещё нуждаюсь в нём и по-прежнему пытаюсь понять, куда деться, чтобы избавиться от страданий и панического состояния, которое никуда не девалось, а следовало за мной, точно моя тень: такая же тёмная, глубокая и бесконечная, никогда не исчезающая. Я привычно не спеша шёл по коридору, двигаясь по направлению к нужной аудитории, пока перед взором не заметил знакомый, идеально сделанный хвост. Новенькая шла медленнее меня, а её волосы, собранные в высокий хвост, почти не двигались, оставаясь словно в замершем состоянии, — настолько вялой была её ходьба. Дело близилось уже к концу учебного дня, судя по усталости одноклассницы, сильно изматывающему. Если не выспалась или устала, могла бы уйти домой. Хотя, думаю, такого позволить себе мисс-идеальный-хвост не могла, и с первого класса начальной школы вряд ли пропустила хоть одно занятие. Пока я наблюдал за ней, держа дистанцию, сам не обратил внимания, что глаз с тех пор, как заметил её, не сводил. Я остановился: пусть зайдёт в класс первой. Подумают ещё, что пришли вместе. Лучше понаблюдаю, что происходит за окном, чем зайду за ней даже спустя минуту. Но она тоже остановилась, так внезапно, что мой взгляд снова был прикован к ней. Глядя на то, как её понесло в сторону, а ноги заплетались, это наводило на мысль, что ей нездоровилось. Вытянув перед собой руку, дабы хоть как-то смягчить падение и удариться не головой, а принять удар на конечность, одноклассница свалилась на пол, громко ударившись ладонью о дверь класса. По пустому коридору прошлось эхо. Сумка с тетрадями, высыпавшимися на пол, лежала рядом; из неё также выпал телефон, выкатились ручки и белая круглая пластиковая банка, с шуршанием покатившаяся вдоль коридора. Я стоял, оцепенев и не до конца осознав, что произошло: не каждый день видишь, как кто-то падает без сознания. Пока новенькая лежала без движений, а из классов на шум начали выглядывать учителя и учащиеся, я всё стоял, прокручивая в голове момент её падения. Сам не знал, что именно вызвало такую реакцию, ведь повидать пришлось всякого, но именно падение малозначащего — или вообще ничего не значащего — для меня человека поставило в тупик, из которого я не мог выйти. Шум снова наполнил коридор, слышались взволнованные голоса взрослых, очевидно звавших на помощь и пытающихся привести девчонку в сознание. Пространство заполнилось детьми, которые, к моему удивлению, в такое время ещё находились в школе, и они с интересом и непониманием наблюдали за происходящим, из-за чего я теперь стоял чуть поодаль. Было плохо видно, что вообще происходило, потому что коридор стал напоминать муравейник: людей оказалось внезапно много, все куда-то двигались и суетились. Тем не менее, я буквально сразу столкнулся взглядом с учителем, вглядывающимся в толпу. Выделяясь из неё своим ростом, я был одним из первых, на ком останавливался взор. Во взгляде читался призыв к помощи, и как только преподаватель узнал во мне Чонгука, сразу же подозвал к себе. Чёрт. Было темно, шумно и суетливо. События сменяли друг друга, темнота и шумливые школьники мешали сконцентрироваться на словах учителя, который нервно давал мне указания, которых я всё равно не слышал. И уже в следующее мгновение я нёс девчонку на спине в медпункт. Теперь шум сошёл на тихие перешёптывания между учениками, сопровождаясь заинтересованными взглядами. Проходя вдоль коридора, опустив голову, я заметил валявшуюся белую банку среди многочисленных пар ног. Времени и возможности поднять её особо не было, потому что проблема состояла не только в том, чтобы растолкать мелюзгу, но и присесть так, чтобы от веса лежащего на мне тела мы оба не оказались на полу. Чёрт с этим, я должен знать, что за банка выпала из сумки. Пусть ради этого даже пришлось повысить голос, таким образом требуя всем расступиться. Подойдя к предмету ближе и сделав вид, что я нагибаюсь, чтобы подтянуть бессознательное тело девчонки повыше (из-за чего её руки, обхватившие меня за шею, неприятно задели по лицу), мне всё же удалось пальцами подхватить полупустой контейнер для таблеток. Незаметным движением положив его в задний карман джинсов, я продолжил идти, время от времени поправляя на себе тело одноклассницы. Уже в медпункте новенькая была под присмотром врача. Он помог мне уложить её на кушетку, и я думал, что на этом моя задача будет выполнена, но оказался неправ. Усадив меня на стул рядом со своим столом, будто на приеме был я, он стал расспрашивать меня о случившемся в подробностях, что произошло, кем я приходился ей, буквально до крайностей. И, кажется, врач не был удовлетворён тем фактом, что я не знал даже имени девчонки, — он только желал воспроизвести произошедшее в деталях, почти что очутиться в коридоре ровно в ту же минуту, когда эта несчастная потеряла сознание. Я хоть и был там, но рассказать всё настолько развёрнуто не мог, или не хотел. В итоге, спустя несколько различных подходов, чтобы выудить у меня хотя бы какую-то информацию, доктор одарил меня взглядом, вопрошающем, зачем я вообще переступил порог, если ничего не знал. Но я-то и не вызывался, а торчать здесь почему-то обязан. И дело даже не закончилось этим подробным опросом от врача: затем он вышел из кабинета, оставив меня наедине с бессознательной одноклассницей. Круто обернувшись на стуле, я уставился на закрывшуюся за мужчиной дверь, пытаясь понять, что происходит. Приблизительно прикинув, сколько времени у меня есть на то, чтобы рассмотреть таблетки, я понял, что лучше не рисковать. Вместо этого, быстро достав их из кармана, сфотографировав упаковку и спрятав обратно, поиск я продолжал уже в телефоне. И это заняло не так много, как я сначала думал: вполне человеческим языком, без особых медицинских терминов, было написано, что таблетки предназначены для потери веса, при этом обещая почти волшебные результаты уже за неделю. Обратив внимание на приходящую в себя бестолочь, я пытался понять, насколько сильно нужно промыть человеку мозг, чтобы повестись на такое. С первого взгляда девчонка кажется адекватной и слишком умной, чтобы поверить в действие таких таблеток. Выглядела она бледной, несмотря на то, что цвет кожи у неё был почти европейский. Девочка явно гналась за какими-то трендами. Имея лицо больше кукольного вида, с весьма пухлыми губами тёмно-алого оттенка, с ужасно тонким носом, по бокам от которого были румяные краски (которые, впрочем, не спасали от тусклого цвета кожи), это становилось очевидным всё сильнее. Всё же, самая обычная одноклассница пыталась выделиться, быть непохожей на таких же остальных учениц, одетых в одинаковую форму. Ученики не должны отличаться друг от друга — таковы школьные правила — но я видел отчаянные попытки новенькой: пусть она и отличалась излишней худобой, но продолжала травить себя чудодейственными таблетками. Врач всё не возвращался, и я больше не видел проблемы в том, чтобы просто сидеть в кабинете. Учиться охоты не было, а так вроде и уважительная причина нашлась в виде одноклассницы. Если бы только эта проблема, свалившаяся мне на голову, не очнулась и не стала донимать меня вопросами. Сначала она просто пришла в себя, выдавая тот факт, что уже в сознании, лишь бегающими зрачками. Тихо вздохнув, будто от дневного сна, она подняла взгляд вверх, увидев перед собой меня. В мои планы не входило проводить успокоительные беседы, но что уж там. В мои планы не входило также караулить бессознательное тело, так что я просто принял это как должное. — Это медпункт? — спросила она, словно не удивившись. — Медпункт, — отвечаю кратко и не глядя, уставившись в окно. — Как долго? — получаю вслед не менее короткий вопрос. — Не больше десяти минут. — В этот раз дольше, — мычит что-то про себя, всё так же не шевельнув и головой. Видимо, действия таблеток не так хороши, раз она только и может, что зрачками шевелить. — У тебя не найдётся ничего перекусить? Умираю, как хочу есть. Но раз сегодня все решили портить мои планы, я тоже решил, что не исключение. А потому, легко подбросив в сторону одноклассницы потерянную ею баночку, заставил её дернуться и даже приподняться с кушетки на локтях: — Если так и хочешь умереть, в следующий раз выбирай метод побыстрее, — протягиваю, осознав, что это звучало укором с моей стороны, хотя я старался держать дистанцию. Девчонка засуетилась, держа в руках уже пустой контейнер для таблеток, который я успел опустошить одним движением крышки у себя в кармане. На лице была растерянность, она быстро сунула банку себе под кофту, потратив какие-то секунды на то, чтобы зафиксировать её в районе груди. — Не говори никому. С меня должок. В ответ вырвалась ухмылка. Я не собирался разгребать её проблемы, потому от меня они не дождутся ни слова. Но я чувствовал себя благодетелем, поскольку банку-то опустошил, чтобы ей не было чем заняться. Эдакие воспитательные меры от того, кому самому бы не мешало набраться ума. — И всё же. Хотя бы рисовый пирожок? — Может, тебе мяса ещё пожарить и подать вместе с кимчи? Я тебе повар, что ли? — Так бы и сказал, что нет. Чего так грубо, — обиженно поджав свои пухлые губки, она снова опустилась на кушетку. Но расслабляться было рано: девочка была из тех, кто любил поговорить, и даже вяло-слабое состояние вряд ли было препятствием: — Тебя зовут Чонгук, да? Она опять спрашивает это с приторно-сладкой ноткой, как когда любезно попросила открыть бутылку. Но если тогда у неё была просьба, то сейчас я не понимал такого вежливого обращения. Только если не додумается сейчас просить меня купить ей еды. Она хоть и выглядит одногодкой, я не исключал, что она была младше, а потому исключал вариант того, что станет просить о том, чтобы я купил ей перекус. Задумавшись, я забыл, что не ответил, но это не имело большого значения. — А меня — Хана. Как будто я спрашивал. Я всё так же сидел молча, игнорируя попытки завести беседу и мысленно проклиная врача, которому самое время было вернуться в свой кабинет. Или было какое-то правило, раз в кабинете уже есть пациент, другим запрещено обращаться за помощью? — Не хочешь разговаривать, — снова начала Хана, выпуская на волю какого-то внутреннего, обиженного ребёнка. — Прям как мой хён. Тот тоже не особо любил разговаривать. — Хён? — с усмешкой переспрашиваю. — У тебя от таблеток совсем мозги поплыли? Кого ты хёном звать собралась? — А что с того? Мне кто-то запретит? — задаёт встречный вопрос, на который хотелось только фыркнуть. Она точно бестолочь, раз решила, что ей можно обращаться к старшим как к хёнам. Или это очередной тренд, которому она следует. Но раз считает себя достаточно смелой, чтобы так рисковать в корейском обществе, пускай. — На иностранку не похожа, но ума явно не больше, — говорю, припомнив ту бутылку, которую она явно взболтнула перед тем, как дать мне. — Ты не подумай, хён у меня только один, — сразу поспешила оправдаться она. — Я знаю рамки приличия. Или тебя бы задело, если бы я к тебе так же обратилась? — Лучше не обращайся вообще, — кратко объясняю свою позицию, в принципе не имея ничего личного. Но подпускать к себе очередную простушку, доводящую себя таблетками явно не от великого ума, не хотел. И без неё достаточно мыслей о своей жизни, чтобы ещё пытаться образумить её, убедить, что жизнь не так плоха. Хотя, кто знает, на контрастах люди тоже сближаются. Проблема только в том, что я не хотел этого сближения. Это болезненно. А оправдание «дело не в тебе — дело во мне» уже давно перестало быть актуальным, хоть по-прежнему и оставалось правдивым. — Точно как мой хён, — она подняла взгляд, лежа на кушетке и смотря на меня вверх ногами. Лицо было вытянуто в удивлении, а губы она поджала и едва выпятила. — Хотя он был разговорчивее, чем ты. — Я общаюсь с тобой первый день. Хочешь сразу неформального общения? — Нет, мне такого общения не нужно, — сразу ставит свои требования. — Не очень-то… — Но показать школу с твоей стороны было бы мило, — перебила, не сводя с меня взгляда. Глаза казались ещё больше в таком виде, как она лежала, и я стал сомневаться, могла ли она быть иностранкой или нет. И даже имя её… то ли сильно современное, то ли сильно иностранное. — Ещё чего, — тут же отклоняю предложение, чтобы не давать ложных надежд, и замолкаю. Но Хана не была из тех девчонок, которые вешали нос и смирялись с этим. Настойчивости в её взгляде было хоть отбавляй, и я предпочитал смотреть в окно или на письменный стол, за которым сидел, чем на неё. — У меня есть дела и поважнее, — вру, хотя на деле единственным планом на день была поездка домой. — Тогда чего сторожишь меня тут? — не растерялась Хана. — У тебя же есть дела поважнее? — Потому что посчастливилось нести твою тяжёлую тушку, — я немного осёкся. Человеку, который принимал таблетки для похудения, таких фраз говорить не стоило. И хоть Хана в целом выглядела худощавой, хоть и прятала фигуру под свободной кофтой, я не знал, какие у неё были мотивы, от каких комплексов страдала и что у неё вообще в голове. Краем глаза я даже заметил, что найти её уязвимое место оказалось проще простого: она выглядела растерянной, а в глазах затаилась обида. И дураку было понятно, что слышать такое было неприятно, особенно если предположить, что она изнуряет себя диетами и прибегла к таблеткам. Думаю, Хана осознаёт их воздействие на организм, потому что кажется не такой уж дурочкой. Но разбираться в том, зачем она их принимает, я не стану. И потому продолжил: — Как видишь, врача нет. Так что мне пришлось принять на себя роль сиделки и ждать, пока очнёшься. — А-а, — протянула Хана, и, кажется, готова была уже замолчать. — Так чего всё ещё сидишь? Видишь, я очнулась. Так что не трать своё драгоценное время. — Да я бы и рад, — оглядываюсь на неё, заметив, что она уже отвела взгляд и лежит, сложив руки на груди и смотря перед собой в потолок. — Только никаких гарантий, что у тебя не найдётся ещё одна банка, и ты не сведёшь счёты с жизнью, наглотавшись их. Я находил забавным то, как убеждал, что жизнь важна и имеет значение. Своеобразно, конечно, в виде упрёка. Хана бы точно хохотала, узнав, кто бы вообще говорил о значении жизни. Уверен, что сказал это с усмешкой на лице, но сарказм, который я остро чувствовал в своих словах, видимо, был не так очевиден для новенькой. — Не переживай, это была последняя, — даже обиженно отвечает, словно я отобрал у неё что-то действительно важное. — На ещё одну у меня не хватит денег. А от этого упрёка неприятно стало уже мне: я словно почувствовал, как отяжелели таблетки в карманах моей кофты. Конечно, я мог бы отдать все до одной и не заботиться о дальнейшей судьбе девчонки, но решил, что это будет первым (а, может, и последним) моим добрым делом, и потому возвращать содержимое банки не стану. — Это что-то, из-за чего ты не можешь жить? — ставлю вопрос прямо. — Это что-то, из-за чего я могу жить, — делая акцент на последнем слове, Хана поднимается на локтях и принимает сидячее положение, облокотившись о стену и опустив взгляд себе на ладони. — Девочки всегда должны быть привлекательными, так говорил даже мой хён. Ты не поймёшь, — она усмехается сама себе, перебирая длинными пальцами. — Вам, парням, только и остаётся, что смотреть на уже готовую красотку. А что она делает ради того, чтобы добиться идеальной внешности, остаётся незаметным. На какие жертвы идёт. Что ей приходится делать, чтобы на неё не смотрели косо, чтобы она смогла нормально жить в таком конкурентном обществе, где каждая — почти модель. Жить, а не выживать. В её словах был смысл, и если на этом не делать акцент, то вряд ли кто задумается. Мне было не с чем сравнивать, потому что даже моя мать не особо ухаживала за собой. Да, она делает всё, чтобы выглядеть опрятно, в какой-то мере чтобы тоже соответствовать стандартам женской красоты, но она не из тех, кто будет пропадать у косметологов, тратить на шоппинг своё время и деньги. Она как будто сразу родилась красивой, и я никогда не видел, что было спрятано за ширмой того, какой путь приходится преодолеть, чтобы быть такой. Но глядя на Хану, я не понимал. Она выглядит обычно. С нормальной фигурой, хорошей кожей и опрятным видом. Возможно, это было что-то девчачье, чего я не мог понять со своей колокольни. Возможно, она долго шла к тому, что уже имеет, но этого всё ещё недостаточно. Я вдруг проникся пониманием, хоть и не подавал вида, что мне жаль Хану. В очередной раз доказав себе, что я идиот, который не умеет общаться даже с девушками, я сидел молча, сочувствуя так, что это сожаление понимал только я. — Так вот поэтому мне они и нужны. Чтобы поддерживать себя в таком виде, — поддержав молчание, подытожила Хана, быстро глянув на меня, словно оценивая, достаточно ли доступными были её объяснения. Вряд ли ей удалось хоть что-то прочесть на моем лице, а взгляд и так прятался под чёлкой, но я в какой-то мере правда понял. Только всё равно не разделял такого способа. — От них никакого толка, — говорю убедительно и довольно грубо, будто доктор, озвучивающий диагноз как приговор. — Ты правда не понимаешь, что это всё в твоей голове? — В моей голове мой реальный вес и внешность? — недоверчиво спрашивает Хана. — Это самообман. Ты пьёшь эти таблетки, а теряешь не только вес, но и вообще себя. Тебе недостаточно того, что ты уже падаешь без сознания? Или что аппетит стал больше? — она молчит, видно, действительно считая, что это ненормально, но не находя оправдания. — Завязывай с этим, если не хочешь умереть, и займись чем-то получше. — Но я уже пробовала всё, — разочарованно говорит, снова опустив взгляд себе на ноги. — А дождаться, пока организм сформируется, пробовала? Или тебе не рассказывали, что в семнадцать лет это ещё не всё? — У других уже всё, — жалостно протягивает Хана, чем ещё больше напоминает ребёнка, который хотел ту же игрушку, как у других. Чувствуя себя как на приёме у психолога, при чём на месте врача, я цокнул языком: я действительно не понимал, как можно было не осознавать элементарных вещей. — Иногда не всё так, как ты того хочешь. Но зависит от тебя, продолжать добиваться своей цели нормальным путём или забить на это и пялиться на других, открыв рот. Между нами повисло молчание, и только шум, доносящийся за дверью, оповещал о том, что учебный день подошёл к концу: ученики толпами покидали школу. Не видел смысла продолжать сидеть в этом чёртовом кабинете дальше, при чём ни мне, ни Хане. Отсутствие врача, казалось, означало конец его рабочего дня, хоть это и было максимально странно. Поднявшись со стула, я глянул на Хану, которая всё ещё сидела и вела внутренний диалог сама с собой. — Вставай. Учебный день закончен. Хана будто только что заметила, что была в кабинете не одна. Подняв на меня глаза, снова вытянув лицо в удивлении, она спросила: — Уходим? А как же кабинет? — Чёрт с ним. Сторожить его я не собираюсь, но если ты не против, могу передать полномочия тебе. — А, нет, — засуетилась она, поднимаясь с кушетки. — Но мне нужно забрать свои вещи из класса. Думает, что я собрался её ждать? Забавно. Но мне и самому не мешало бы зайти за рюкзаком. Молча выйдя из медпункта, я направился вверх по лестнице, слыша, как семимильными шагами Хана следует за мной. На пути попадались дети, почти что сбивающие с ног, желающие как можно скорее выбежать из школы. А я теперь своего рода был телохранителем Ханы, и пусть инициатива была не за мной, но я чувствовал её прикосновения, когда тормозил, чтобы не столкнуться с мелюзгой. Словно пряталась за мной. Видимо, я внушал доверия уже сразу после первого разговора.

***

День выдался на удивление простым. Хана села на другой автобус, за всё то время, что мы шли вместе, сказав только тихое «пока». А я, стоя в транспорте на пути домой, в маске и с капюшоном на голове, снова погружался в мысли, точнее, тонул в них, как только появилось время, когда я ничем не мог себя занять. Тёмная обстановка транспорта, шум, издающийся из автобуса, и внезапно тормозящий водитель периодически отвлекали, но у меня не было иного выхода, кроме как продолжать топить себя размышлениями. Ожидание сводило с ума, но ещё хуже было ожидание неизвестности. Зайдя домой, первым, что я услышал, был голос отца. Пока я разувался и снимал с себя верхнюю одежду, в голову пришла мысль о том, насколько приятным должно быть то, когда тебя приходят встречать, проявляют заботу и внимание, пускай даже минимальное, о том, что ты добрался. Эта идея не покидала меня ещё с той ночи в лесу, после которой меня также никто не встретил на пороге дома. Даже собака с этой задачей справилась бы лучше. А прервались мои мысли звоном стеклянного бокала, издававшегося из кухни, и сопровождался он голосом отца. Алкоголь? Интересно. Не говоря ни слова, я прошёл в ванную комнату, чтобы умыться и тем самым смыть с себя очередной день. Это хоть и стало моим ритуалом, он ни черта не действовал, как бы я в него ни старался уверовать. Вода так или иначе имела какое-то успокаивающее свойство, и я мог простоять у умывальника, подставив ладони под струю теплой воды, несколько минут, пока бы не поднялся крик за неуместное использование воды. Но в этот раз поднялся не крик, а отец. Странно облокотившись о дверь, он повис на ней, и в зеркало перед собой я видел, как он стоял и пялился на меня. Решил вспомнить, как выглядит его сын? Пока я мыл руки, а затем максимально долго вытирал их полотенцем до тех пор, пока кожа не стала краснеть, отец не сдвинулся с места, взглядом всё так же прожигая во мне дыру. В глазах читалось непризнание. Он стоял с таким видом, словно оценивал, достоин ли я этой жизни, стою ли я чего-нибудь вообще. Противно причмокнув губами, он, наконец, пошевелился: — Чон Чонгук, — начал он, медленно растягивая моё имя, словно пробуя его на вкус, — мой сын. Не так я себе представлял свою копию. Продолжение моего рода. — Не всегда получается то, о чём мечтаешь, — второй раз за день бурчу эту фразу в ответ, стоя к нему спиной и ожидая, пока он уйдёт с дороги, чтобы выйти из ванной комнаты. — Верно, — соглашается. В дверном проёме появилась мама, но была скорее тенью отца. — Никогда даже не мог представить, что мой сын станет последним неудачником, не сумевшим даже окончить школу. Чонгука, — на выдохе обращается ко мне, в ласковой форме, но всё еще причмокивая губами, а этот тон выражал крайнее недовольство. — Ты когда в последний раз видел рейтинговые списки? Ты — Чонгук из семейства Чон — не имеешь ни малейшего права позорить моё имя. — Не хочу тебя расстраивать, но фамилию Чон носим не только мы. Знаешь, сколько ещё таких разочарований ходит по Корее? — поднимаю взгляд на отражение отца в зеркале, столкнувшись с его покрасневшим лицом, не то от спиртного, чей запах заполонил комнату, не то от гнева. Лицо исказилось негодованием. — Смерти захотел? Мне преподать тебе урок? Или тебя выписать из семейного реестра? — стал угрожать он, но я всем своим видом показывал, что плевать хотел на этот реестр, только произносить этого вслух не решался. — Каким ты тоном обращаешься ко мне? — Чонсон, не нужно, — слышится тихий голос матери за его спиной, у которой глаза были на мокром месте, а выглядела она в целом обеспокоенно. Закрыв ей рот одним лишь жестом руки, отец продолжил разговор: — Я спрашиваю тебя, — говорит он, неожиданно схватив меня за капюшон кофты и одним движением развернув лицом к себе. — Какое право ты, ничтожество, имеешь, чтобы обращаться ко мне так? Не забывай, что у меня больше власти, чем у тебя. Это я должен себя вести так с тобой, должен был вести себя так и в твоём детстве, чтобы у тебя не было ни минуты свободной без книги в руках. — А ты вёл себя каким-то лучшим способом? — в нос бил запах спирта, отец тяжело дышал от гнева мне прямо в лицо, и я задней мыслью понимал, что нарываюсь, но не мог молчать. Я ведь плыл по течению, плевал, что будет происходить дальше. Мне было нечего терять. А от запаха алкоголя я терял всякий контроль, особенно, когда видел перед собой пьяное тело родителя, пытающегося доказать свою правоту, пытающегося выбить из меня уважение к своей персоне старшего, главы семьи. Он только сильнее сжимал меня за шиворот, схватившись двумя руками; был готов задушить меня, только я не успел проследить, когда именно он пересёк эту черту, пребывая в абсолютном гневе, пылая агрессией. — Ты был примерным отцом, заботившимся обо мне как о собственном сыне? — Ты должен быть благодарен за то, что вообще родился, — выплёвывает он; от ярости на лице проступили вены. — А научить тебя тому, как обращаться со старшими, видно, не вышло. И нет, сын мой, дело не в воспитании — дело в тебе. — Он трясёт меня за плечи, затем толкнув в стену, но не ослабив хватки. — Пусти, — рискую быть достаточно требовательным, и попытка оказывается провальной. — Дело в тебе, — отец не слышит меня, полностью одержимый злостью. — Потому что ты — моё разочарование. Почему мне звонят из школы и сообщают, что тебе требуются дополнительные курсы? Потому что ты не справляешься с обычной школьной нагрузкой? Или потому что в голове нет ни извилины? Ты должен знать своё место. В тебе элементарно нет понятия уважения к старшим, — брезгливо говорит прямо мне в лицо, приблизившись, из-за чего хотелось зажмуриться. Я снова попытался вырваться из отцовских объятий, после чего почувствовал боль в животе, из-за которой буквально хотелось согнуться пополам. Удар оказался сильным, от него перехватило дух, я перестал слышать: низкий голос отца и чей-то крик на высоких нотах превратился в шум, — я потерял ориентацию и свалился на колени, не без давления рук на шею. Знакомое чувство удушья схватило за горло не хуже отца, а за ним вернулась и пульсирующая, давящая боль в висках. — Твоя жизнь сейчас в моих руках, Чонгук. Веди себя подобающе. Если я говорю с тобой по-хорошему — и ты соизволь. — Ещё раз посмеешь опозорить мою фамилию, — он склонился прям над моим ухом, и голос его не сулил ничего хорошего. Буквально схватив меня за шиворот, ладонь настолько впилась в кожу, что под пальцами отчётливо был слышен учащенный пульс, который отдавался и в виски. — Моли о прощении, — цедит сквозь зубы, сильнее сдавливая горло, из-за чего меня бросило в холодный пот. Чувство дежавю нагрянуло так скоропостижно, что застало меня врасплох: я старался сконцентрироваться на судорожном и прерывистом дыхании, чтобы не поддаваться панической атаке, но не всё зависело только от меня. Нагнетание со стороны отца играло огромную роль (он продолжал злостно бормотать мне что-то на ухо об извинениях): глотая воздух, я не заметил, как к глазам подступили слезы. Я чувствовал себя мизерным. Я был ничтожеством. Дежавю транслировало перед глазами ту же сцену глазами девятилетнего, я почти ощущал ту же пощечину, которую получил тогда без веских на то причин, и сейчас я сгорбился в той же позе, только теперь принудительно, чтобы просить прощения. И чёрт бы с ним… Я бы в жизни не извинялся перед отцом. — Повторяй за мной: прошу прощения, отец, — он конкретно давил на шею, прижимая голову к полу. Тон был одновременно требующим и мягким, пытающимся ублажить. — И руки на пол. Ты же просишь прощения искренне, Чонгуки? — я слышал ехидство и был уверен, с какой гримасой на лице он сейчас стоял надо мной. И только душащие слёзы, катящиеся по щекам, заставили подать голос. Это было несправедливо. Я чувствовал, что ломаюсь. Я ощущал, что сдаюсь. Сил продолжать эту борьбу у меня не было. Я проиграл. — Не слышу, — продолжало измываться пьяное тело. — Прошу, — сквозь одышку и уже истерический приступ говорю, — прощения. Прошу… прощения. Я говорил это снова и снова, невольно осознавая, что дышать становилось легче. Уставившись перед собой, я всё бормотал слова прощения, в какой-то момент зажмурившись и перестав видеть тот кошмар, что происходил. Я только жадно хватал воздух и дышал ещё чаще из-за приступа паники, похожей на чувство клаустрофобии и боязни темноты одновременно. Я сходил с ума. А мокрые после воды волосы, прилипшие к лицу, создавали такое липкое и противное чувство, что вскоре я почувствовал, как тошнота постепенно подкатывала к горлу. Если бы вокруг не витал запах алкоголя и перегара. Если бы паническая атака не сковывала меня, не отпуская из своего плена. Меня стало морозить, хотя я ощущал, как капли пота медленно скатывались по лицу, из-за чего бросало в дрожь пуще прежнего. — Вот так, — с чувством удовлетворённости хмыкнул отец, наконец отшатнувшись от меня и теперь возвышаясь. Тешился, что я был слабее, что почти молил прощения, будучи в состоянии тревоги и страха. — Молодец. Теперь я не против называть тебя своим сыном, — сквозь волосы на глазах я видел, как его ступни стали отдаляться, и невольно следил взглядом за этим, уверяя себя в том, что его уже нет рядом, и опасность минует. — С завтрашнего дня начинаются твои дополнительные. Хоть раз не явишься — и можешь забыть о доме. Смотря на него исподлобья, всё так и не приведя дыхание в норму, я успокаивал себя тем, что он удаляется, и смотрел просто в одну точку, пока не стал различать черты матери. На её лице было сожаление, страх и всё те же слёзы. Я не понимал. Не отдавал себе отчёта в том, что произошло, что было со мной дальше, — всё это было размазано в памяти. Я только помнил, как сильно болело горло вместе с шеей, как слёзы не переставали душить меня, как я так и остался на полу в ванной, сжавшись всем телом и пытаясь отдышаться. Отец снова поднял голос — мама ушла. Я чувствовал себя отвратительно. Отвратительно ненужным и лишним. И это ощущение не покидало меня уже добрых несколько лет, начиная с детства. Чувство, навевающее мысли о смерти. Чувство, которое я вынашиваю не первый год, но никак не воплощу в реальность. И только сейчас, валяясь на полу в припадке, я желал смерти как никогда раньше. Я хотел, чтобы мои страдания прекратились. Я хотел просто забыться и пропасть, кануть в темноту и совершенно стереть из памяти то, кем я был. Чон Чонгук не заслуживал жизни. Чон Чонгук должен был умереть.