Boy with(out) love

Мог ли девятилетний Чонгук поверить в то, что через каких-то восемь лет желание жить окажется таким бесполезным, незначительным и даже мучительным? Он был наивен и глуп, считая жизнь такой ценной и хрупкой, которой можно было лишиться в любой момент и больше не вернуть. Но жизнь потеряла свою ценность, а аккуратность и внимательность сошли на нет, — наоборот, диапазон того, что можно было делать, но запрещалось, постепенно увеличивался, почти достигал пика, когда ходишь по лезвию ножа. Чонгук всё больше убеждался, что душевную боль можно заглушить ещё большей, и гряз в этом болоте бесконечных страданий, пока не начинал задыхаться, а оттого останавливался в оцепенении, словно выныривая из воды, чтобы глотнуть воздуха. Но в этот раз вынырнуть было невозможно. Его топили, душили и убивали, а человеческие рефлексы брали своё: судорожно пытаясь выхватить шансы на жизнь из чужих лап, он так и пытался всплыть. С каждым разом только задавал себе один вопрос. Он был чёртовым мазохистом и терпел боль, физическую и моральную, до тех пор, пока она не пронзала всё тело, пока не хотелось взвыть, чтобы она остановилась, сжаться до той степени, чтобы она отступила. А в моменты, когда боль причинялась не самим собой, проклятый инстинкт самосохранения появлялся из ниоткуда и спасал собственную шкуру, хотя оставалось потерпеть совсем немного, как после журил себя Чонгук. Боль отходила на второй план, но была ноющей, из-за чего постоянно напоминала о себе. Но то, о чем забыть никак не получалось, это навязчивая мысль что-то с собой сделать, потому что дальше так продолжаться не могло. В каждой мелочи, каждой детали проглядывался способ навредить себе. Будь это проезжающая машина, которая внезапно могла бы наехать на тебя, или двери автобуса, у которых ты находился, и задавался вопросом, что бы было, если бы они на ходу открылись и ты выпрыгнул. Что бы было, если бы Джин меня убил. Что бы было, если бы Хёнсон выжил. Что бы было, если бы отец меня задушил. Столько мыслей крутилось в голове, отходили на задний план, возвращались, повторялись и цепочкой выстраивали новые. Ни единой минуты с тех пор, как я проснулся после случившегося в ванной, я не мог отвлечься. Панические атаки и кошмарные сны повторялись изо дня в день, из ночи в ночь. Я мучился от такой жизни. Она постепенно превращалась в ад, и я был бы уже рад утонуть в её лаве, лишь бы прекратить всё это. Ведь уйти от реальности я уже никак не мог. Не получалось. Меня добивало всё и сразу, и если верить в фразу «после черной полосы всегда идёт белая», она была как никогда лживой. За одной проблемой сразу всплывала другая: если изначально меня беспокоили отношения с родителями, которые, по сути, так же с каждым днём только ухудшаются, то затем добавился Джин. И ладно бы дело закончилось на его попытке изнасилования в лесу. Кажется, я мог бы смириться уже даже с этим. Но тот факт, что он преследует теперь ещё и в школе… Если бы ещё Хёнсон не появлялся в мучительных воспоминаниях и кошмарных снах. Если я и дальше продолжу так жить, ни к чему хорошему это не приведёт. Поэтому нужно закончить с этим раз и навсегда. Не так, как я это постоянно делаю, в последнюю минуту боясь своей решительности. Я ушёл из дома раньше обычного. Чтобы не сталкиваться с родителями после вчерашнего и не испытывать свою нервную систему дальше. Тем более, если оба считают, что семейный реестр важнее, чем взаимоотношения со своим единственным сыном. И если проявление насилия тоже считается нормальным. Но я так больше не мог и не хотел. Я знаю, что сам превращаюсь в монстра, для которого нормально ранить себя, и это уже признаки того, что с психикой не всё в порядке. Но я не умел иначе. А израненные руки не знали покоя. И делал я это точно не на показ, как твердят многие психологи, иначе не скрывал бы свои раны уже который месяц. Но, кажется, если хочется что-то спрятать, то нужно это делать в очевидных местах. Что ж, руки — место достаточно открытое, но даже на них родители не увидели ни единой царапины, коих было предостаточно, — бывало, что руки были просто алыми, но в таком случае я не снимал кофты с длинными рукавами, ведь рисковал нарваться на большие неприятности. Новый школьный день был очередным для меня, но непохожим на остальные. А непохожий тем, что ранее я никогда не был в таком состоянии, — состоянии, когда замечаешь каждую мелочь, и ты уже настолько отчаялся, что всё, что остаётся, это сжать губы в утешительной ухмылке, с мыслями о том, что это последний раз, когда ты видишь такое. Семнадцать лет жизни были даны для того, чтобы видеть мир своими глазами, наслаждаться тем, что радует глаз. Но раньше это всё не замечалось. Не было настолько красивых рассветов, птицы не пели так красиво, и не дышалось настолько легко полной грудью. И именно в один день своего семнадцатилетия я увидел, насколько красива была жизнь. Если бы я не был Чонгуком, сегодня был бы хороший день. Яркий, красочный. Эмоциональный. Проведённый вместе с хорошими людьми, семьёй или близкими друзьями. Но я был Чон Чонгуком. Парнем, который рос без родительской любви и заботы. Которого родили и бросили, забыв, что о сыне нужно беспокоиться. За которым присматривали краем глаза, но никогда не посвящали свою жизнь ради него. А я всего-то хотел любви и понимания. Но даже своими силами не мог добиться этого, не мог стать нужным. Вчерашний день только доказал тот факт, что я лишь выполнял роль продолжения рода Чон, но ничего сокровенного за этим не таилось. Я должен был расти примерным сыном, но не для родительской гордости, а для какой-то чёртовой показательности, что у Чон Чонсона рос замечательный сын, который служил примером для всех сыновей: заботился об учёбе, интересовался семейным бизнесом отца, вёл здоровый образ жизни и обязательно вносил определённый вклад в жизнь Кореи. Но в каждом из этих пунктов стоял жирный минус, и имя этому минусу — Чон Чонгук. Я стал абсолютным разочарованием, отрицал всё, что от меня требовалось, ведь это делалось не из искренней любви, а потому, что так просто кому-то было нужно. Повторюсь, всё, чего я хотел, это хотя бы немного ласки и внимания. Чтобы приходя с работы, отец не отвергал меня, а уделил хоть пару минут своего времени для того, чтобы услышать, как прошёл мой день. Чтобы мать не просто готовила, потому что это была ненавистная ею рутина, и изо дня в день на столе появлялся вымученный переваренный рис, а чтобы туда была вложена хоть какая-то частичка её души и стараний. Чтобы обо мне заботились как о любимом сыне, а не просто потому, что нет другого выхода, ведь я уже рождён. Я не хотел расти, зная, что каждый день моей жизни был тягостью, что я обременял, что было лучше без меня. Я хотел радовать своим присутствием. Хотел быть смыслом жизни. Хотел быть просто желанным, дорогим сердцу сыном. Вместо этого я только боялся делать элементарные шаги, перестал быть радостным. Забыл, как это, проявлять нежность по отношению к кому-то; забыл, каково иметь родных людей не по причине общего семейного реестра, а потому, что они были ценны для тебя, и ты боялся их задеть, — только и хотел, что заботиться и дарить хотя бы мимолётную радость. Взамен я стал хуже. Перестал делать то, чего от меня хотели, но и не делал ничего, чего хотелось бы лично. Потому что такая жизнь сбивала с толку, я не знал, чего вообще хотел от неё. Я чувствовал себя разочарованием, а иной причины, чтобы жить, не находил, кроме как оправдать чьи-то ожидания. Но и этого больше не делал, не мог себя заставить даже в самые трудные моменты. Не получалось смириться с такой жизнью, даже если бы и стал плясать под дудку родителей, пошёл бы по их тропе. Я ведь не был марионеткой, я не мог не чувствовать ничего, живя жизнью, которую для меня придумали. Ведь даже если буду выполнять их желания, буду недостаточно хорош. По-прежнему не буду любим. Именно из-за внутренних протестов стало ненавистным всё, что было связано с жизнью в семье Чон. Я обманывал надежды, из-за чего получал холодное отношение, и пошёл по этому пути, делая всё наоборот. Не уверен, чего именно этим добивался. Я знал, что больше любить меня не станут, и потому вызывал только ненависть к себе, отчаявшись найти хоть какое-то сострадание в лице родителей. У меня было ощущение, что даже если допустить, что я стану жить так, как они того хотят, с целью наладить с ними отношения, лучше отнюдь не станет. Родители примут это как должное, отчитав ещё за то, что я так поздно взялся бы за голову. В этом поступке, который стал бы для меня весьма трудным шагом и переломным моментом, они бы не видели моих намерений улучшить нашу связь. А я как наивный ребёнок всё ещё этого хотел. Дурак ты, Чонгук. Такой дурак. Но разве можно было окончательно убить в себе внутреннего ребёнка? Как бы я не пытался закрыть его глубоко внутри себя, как бы не душил его и не заставлял молчать, я всё ещё слышал его рыдания. Я рыдал вместе с ним, ощущая, как внутри всё истекало кровью. Я разделял те же желания: быть любимым. Какую бы ненависть я не питал к этому ребёнку внутри себя, он был единственной слабостью, которую я признавал, с которой смирялся. В какой-то момент я перестал враждовать с ним, а наоборот стал на его защиту, крепко обхватив хрупкое тело руками и подставив свою спину всем ножам и осколкам, которые летели в нашу сторону. Я прекрасно понимал, следствием чего был этот маленький ребёнок. И потому, обвиняя родителей в своём воспитании, в отсутствии внимания и заботы, прислушивался к маленькому «я», и с каждым днём моя ненависть была перенаправлена с себя самого же на двух родителей. Мог ли я сделать что-то, чтобы что-либо исправить? Уже прошло слишком много времени, которого не вернуть, а хороших отношений не было изначально. С чего бы им появиться сейчас? И даже когда я отчаянно нуждался в помощи. Ведь родители даже понятия не имели, кто будет вести курсы, которые, как они думают, принесут только пользу. Ещё бы. Они даже не захотят слушать, скажи я им, что преподаватель пытается домогаться меня и остальных учеников. Им сразу станет понятно, что это моя выдумка, чтобы не ходить туда, ведь у меня даже нет доказательств. Рассказать им про историю в лесу? Они в жизни не поверят, это посчиталось бы чем-то из рода фантастики, чтобы парень парня насиловал. С такими мыслями не то, что руки опустятся, — действительно пропадает какое-либо желание жить. Или это я был настолько пессимистично настроен. В любом случае, деваться от Сокджина не было куда, и сегодня меня ожидало первое занятие, до которого, я надеялся, не дойду. Потому что сил и желания бороться с ним не было: он чувствовал свою безнаказанность, продумав все свои ходы до малейших деталей. Стоило ли надеяться на то, что в школе он не коснётся меня или Тэхёна? Нет. Существует столько способов мимолётных касаний, никому не заметных, но настолько эмоционально сильных. Настойчивость и тайные планы Джина конкретно сбивали с толку и заставляли чувствовать себя ещё тем идиотом. Как можно было не заметить его намерений, они ведь явно как-то проявлялись до этого? Мы общались достаточно долго, и я подпустил его весьма близко, но по-прежнему не мог вспомнить хоть какого-то намёка на его извращённость. Я был слеп? Или я сходил с ума, а на самом деле ничего этого не произошло? Я в очередной раз убеждался, что загнал себя в тупик, и ни выхода, ни помощи не было видно. В одиночку можно было даже не стараться с ним бороться, преимущества явно были на его стороне. Что ж, тогда исход остаётся один? Все пути ведут к нему, а уныние только подстрекало сделать этот шаг быстрее. Особого плана у меня не было, я не знал где и как это должно произойти. Я просто смирился с той мыслью, что это случится сегодня, но чуть позже. Пока что мой день проходил типичным образом: я пришёл в школу и ждал начала уроков. Вспоминая, что за предметы сегодня будут, я вдруг подумал о том, что сегодняшние учителя по английскому, математике и нескольким другим предметам увидят меня в последний раз, а вот те, которые будут вести уроки завтра, меня уже не застанут. Мысль забавная, но странная: как это, меня завтра не будет? Я не просто заболею и не приду в школу по уважительной причине. Для учителей и учащихся меня не будет именно поэтому. Но для себя самого же… Как это? Я ведь каждый день засыпал и просыпался, «завтра» наступало достаточно быстро, и я никогда не задумывался о последнем дне, когда «завтра» не придёт. Что это значило? И стоило ли мне уже мысленно прощаться со всеми, запоминать каждую минуту, чтобы потом всё вместе взять и стереть из памяти? Меня не станет уже через пару часов, хотя, кажется, ещё сегодня вечером я мог бы поесть маминого риса, пускай и так нелюбимого мной. Мне вдруг стало тоскливо. Я хотел увидеться с Хёнсоном. Хотел побеседовать с ним, услышать его позитивный голос, чей оптимизм меня редко раздражал. Он бы никогда в жизни не додумался, какие мысли меня посетили, какую идею я вынашивал последние дни. Хёнсон был моим единственным лучшим другом из детства. Единственным не потому, что это было в период моих юных лет, а потому, что с тех пор я мало с кем заводил общение на таком уровне. Я был достаточно одиноким ребёнком, и Хёнсон стал тем человеком для меня, ради которого хотелось продолжать, к кому меня тянуло, и я чувствовал, что это было взаимно. Он был единственным, кто не считал меня монстром. Я хоть уже и не мог вернуть былую искренность и радость, уверен, я часто обижал Хёнсона резкими фразами и поведением, когда хотел остаться наедине, но я никогда не мог представить, что однажды он перестанет быть моим другом. Как будто он был моим спасательным кругом, который можно было проткнуть, но каким-то чудом всё равно оставаться наплаву благодаря ему. Хёнсон всегда любил солнечные дни, и сегодня была как раз такая погода. Помимо того, что солнечные лучи, освещающие город, всегда теперь ассоциировались с другом, при такой погоде я всегда думал о том, что должен был идти дальше ради него. Ибо в данную минуту мы могли бы быть вместе, и я не знаю, как сложилась бы моя жизнь, если бы мы так и росли, встречаясь каждый день, прогуливаясь и поддерживая друг друга разговорами, которые, уверен, были почти что исцеляющими. По крайней мере, для меня они всегда такими были. Так вот именно такого разговора мне сейчас и не хватало. Я хотел, чтобы он залечил мои раны, утешил и сказал, что всё не так уж плохо, что родители поймут свою ошибку, а Джин — просто идиот, который скоро отстанет. И пусть это были бы детские наивные фразочки, но когда они звучали от Хёнсона, мне хотелось в это верить, потому что его оптимизм в какой-то мере заражал меня, и я хотел вестись у него на поводу. Пусть бы и обманывал себя, пусть бы и питал ложные надежды. Без Хёнсона было заметно трудно, и сейчас я ощущал это как никогда сильно. Дрожь снова пробиралась под кожу, заставляя мурашек табуном пройтись вниз по спине и вернуться обратно к шее. Я чувствовал покалывания по коже, начиная от плеч и до предплечий, из-за чего хотелось ёжиться, вздрогнуть, дабы подавить этот приступ. Но из-за того, что я всё больше стал концентрироваться на точечных покалываниях, будто кто-то то и делал, что колол меня иглой с промежутками в пару секунд, я переставал слышать, что происходило вокруг. Ученики всё прибывали, наполняя классную комнату разговорами и прочим шумом, от которого я успешно абстрагировался, если бы только это не был физический дискомфорт, на котором я заострял внимание. Вместо этого я слышал, как сердце начинало стучать всё чаще, а вскоре заметил и своё учащающееся дыхание: настолько шумно выдыхал воздух. Чёрт возьми. Снова паническая атака. Окружающие мешали. Я встал, оставив на столе только рюкзак, и вышел, за всё то время, что просидел в классе, даже не сняв верхней одежды: я так и не снял ни капюшон, ни маску, плохо видя ещё и из-за падающих на глаза волос. Под ногами то и дело мешались вечно опаздывающие ученики, из-за которых состояние только ухудшалось, ведь хотелось спрятаться от них всех, чтобы никого не было рядом, чтобы меня никто не видел. Я завернул за угол, юркнув в туалет, который был удивительно пустым при таком количестве человек внутри здания. Комната была тёмной, куда не доставали солнечные лучи, позволяя при этом хоть на миг забыть о Хёнсоне. Зайдя в кабинку, я уже мало отдавал отчёт происходящему: ноги заплетались, из-за учащённого дыхания иногда темнело в глазах. Прислонившись спиной к стенке, я поднял взгляд наверх, пытаясь остановить момент и найти успокоение хоть в чём-то, ведь по сути ничего страшного не происходило. Но эта фраза терялась на фоне развивающейся паники, я не мог сконцентрироваться ни на чём, кроме назойливой мысли о встречи с Джином в лесу, а также о предстоящей на сегодняшних курсах. Грудь вздымалась всё чаще, мне не хватало воздуха, на лбу проступил пот. В голове звучал заразительный хохот Хёнсона, из-за чего я стал суетливо оглядываться в его поисках. Луч солнечного света, внезапно пробившийся в небольшое оконце, больно ударил в глаза, ослепив и заставив зажмуриться. Хватая воздух, я почти что всхлипывал, а перед глазами появилась картина, как я стоял перед отцом на коленях. Руки инстинктивно потянулись к горлу, обхватывая его с двух сторон с натиском, затрудняя дыхание ещё сильнее. Я жмурился сильнее по мере того, как руки отца смыкались на горле, не замечая уже того, как из глаз покатились небольшие слезинки. Делая огромные усилия, чтобы выдохнуть, а затем со свистом и стоном делая вдохи, я чувствовал, как земля уходила из-под ног. Теперь вместо смеха моего друга я слышал хныканье маленького ребёнка, а рамки восприятия реальности стёрлись до той степени, что я перестал понимать, был ли это тот внутренний Чонгук, или же это было что-то постороннее. Тело было напряжено так сильно, что жгущая боль прошлась по рукам, свела ладони настолько, что разжать их стало проблемой. В глазах была темнота, а разум возвращался в тёмный лес, но я почему-то до сих пор слышал голос отца. Я был разочарованием. Сокджин преследовал меня, а Хёнсон был мёртв. Я не мог и не хотел жить дальше. Уверен, что пальцы впились в шею настолько, что давно побелели. Голова шла кругом, и я уже не мог устоять, перестав замечать, что в попытках вдохнуть мои хрипы были похожи на потуги человека с последней стадией рака лёгких сделать последний глоток воздуха. Наверное, я уже осел на плитку и терпел свои последние минуты, желая, чтобы эти пытки скорее уже кончились. Горло болело от сильного давления, а я был огорчён и абсолютно безнадёжен в шансах быть обычным подростком. Меня бил озноб, бросало в холодный пот ровно до тех пор, пока я не почувствовал что-то теплое вокруг своих рук. Несильный толчок, снова яркий солнечный свет в глаза. Я вновь зажмурился, но приоткрыл глаза, удивившись, что перед глазами уже не темнота, — туалет, отделанный белой плиткой, о которую отбивались солнечные лучи и наполняли комнату красками. Я всё чаще чувствовал, как меня что-то толкает, пока не заметил, что руки отца принадлежали вовсе не ему, а мне; что чьи-то ногти настолько сильно впились в мои ладони, пытаясь отодрать их от шеи, что я только постепенно стал ощущать эту острую боль в районе пальцев. Я метался взглядом, но не видел ничего, или просто не успевал осознавать того, что видел. Передо мной на коленях сидела девушка, с усилием дёргая на себя мои руки. В какой-то момент ей это удалось, после чего я сделал настолько глубокий вдох, что зашёлся в кашле, чувствуя, что тремор всё еще не отпустил меня. Пока я съёжился, стараясь прийти в себя, откашляться и отдышаться, я вдруг ощутил, как тепло мне стало в районе груди и шеи. — Чувствуй, — сказала она тихо на ухо, от близкого шёпота заставив ещё раз вздрогнуть. — Что ты чувствуешь? Подумай, ощути, — её голос был тихим и нежным, но я всё не мог понять, кто со мной говорил. Скользнув взглядом налево, я заметил собранные в высокий хвост волосы, а проследив взглядом за руками девушки понял, что находился в её объятиях, при этом она мягко щупала меня за плечи, осторожными, плавными движениями пальцев аккуратно касаясь покрасневшей шеи. — Назови мне то, что чувствуешь. — Холод, — говорю севшим, не своим голосом. — Ещё, — сдержанно, но требовательно отвечает, щекотливо проведя ногтями по красным следам, проявившихся на коже. — Что ты видишь вокруг себя? — Окно, — отвечаю то, что первое попадается в глаза. — Ещё, ещё. Найди ещё три предмета. Я стал судорожно бродить взглядом по комнате, словно от этого поиска зависела моя дальнейшая судьба. — Умывальник, — посмотрев ей за плечо, говорю. — Кран. — Верно. Что там ещё есть? — она говорила со мной как с маленьким ребёнком, буквально спрашивая, какая цифра идёт за следующей. Я перевёл взгляд дальше умывальника, увидев приоткрытую дверь, за которой выглядывали две детских макушки. Я услышал, как кто-то успокаивал Ёнхвана, но не мог вспомнить, откуда мне знакомо это имя. — Ученики, — слова даются трудно, я хмурюсь, словно очнувшись после комы и пытаясь вспомнить, какой был год или как меня зовут. Я медленно поднял взгляд на девушку, в чьих руках оказалась моя маска. Я и не заметил, как давно уже был без неё, а смысла вспомнить, когда она успела снять её с меня, не было: в голове был чистый лист, и я просто следовал голосу, говорящему, что мне делать. Девушка выглядела обеспокоенной, но всё ещё ждала ответа от меня. — Тебя, — называю её следующей, отдалённо начиная осознавать, кто передо мной сидит. Я уже не слышал своего дыхания или выскакивающего из груди сердца, погрузившись в мысли о том, что только что произошло. — А запахи? Слышишь что-то? — Запахи, — повторяю за ней, не до конца после такого потрясения понимая, что от меня требуется. Я вдруг снова вспомнил, что дышу, и дышу без всякого затруднения, хоть и нельзя было сказать, что полной грудью. Я стал концентрироваться на том, что слышал, и первым запахом были сладкие духи, не слишком приторные, из-за которых бы и дальше кружилась голова или тошнило, — нет, это была слабая, едва ощутимая нотка чего-то сладкого, чего хотелось вдыхать больше, словно это была самая вкусная выпечка, приготовленная с максимальной заботой и любовью. Мысль о выпечке подтверждалась ещё запахом корицы. Ибо с таким ароматом могло ассоциироваться только что-то, напоминающее близкий семейный круг, где каждый относился друг к другу с максимальным вниманием и бережностью, даже беспокойством. Выпечка всегда предназначалась для кого-то, всегда готовилась с мыслями о ком-то дорогом. Я снова вспомнил, почему был огорчён, но заметил, что утешал себя: мама не будет сегодня плакать из-за меня. — Духи, — отвечаю со временем, но не ощущал никакого давления, что для ответа мне требовалось какое-то количество времени. Хана сидела молча и почти даже не глядя на меня, она убрала руки, по касательной только держа свои ладони рядом с моими. Она видела, что я медленно приходил в себя, потому стала позволять себе меньше, возвращаясь к своей роли простой одноклассницы. — Тебе уже легче? — она задаёт вопрос, на который у меня нет ответа. Теперь я мог дышать. Нельзя сказать, что приступ паники полностью исчез, но я чувствовал то опустошение и истощение, которые обычно оставались после таких приступов, и потому мог утверждать, что паника отступала. Внезапно я вспомнил тепло у груди, которое недавно ощутил, и, внутренний Чонгук не даст соврать, хотел вернуть его обратно. В голове появилась ещё одна навязчивая и обманчивая мысль о том, что я на долю секунды стал кому-то нужным, хоть и было бессмыслицей в это верить. Но это то, в чём я отчаянно нуждался. Поэтому я искал этого во взгляде, в малейшем поступке, в словах. Мне по-прежнему было ужасно плохо морально, но с какой-то стороны про себя я отметил, что мне всё же стало легче. А глянув в лицо Хане, которая по-прежнему была встревоженной, не увидел в ней жалости по отношению к себе или испуга. Кажется, она была испугана за меня, но не из-за меня. Открыв для себя эту истину, я посмотрел на неё совсем другими глазами. И пусть до меня не дошла вся сложность ситуации — лишь одна мысль, которая была у меня в голове, это то, что Хана оказалась единственной, кто сейчас сидел со мной рядом на ледяном полу. И как бы я ни пытался отогнать эту идею, убедить себя в её лживости, всё не мог. И только сидел с подрагивающими пальцами и сбившимся дыханием, пытался понять, почему именно Хана сейчас поблизости. Но опять же, она не требовала ответа, ведь моё состояние говорило само за себя. Не знаю точно, переживала ли она сама когда-нибудь панические атаки с суицидальными мыслями, или что вообще ею двигало, чтобы вломиться в мужской туалет и тормошить человека до тех пор, пока он не придёт в себя. Но как бы я ни испытывал отвращение к Хане, сейчас не чувствовал ничего плохого, кроме благодарности за что-то. От её поступка проблемы не ушли, стоит мне немного прийти в себя, и я снова окунусь в мир проблем, боли и безнадёжности. Но вырвав меня из лап смерти, при чем, принадлежащих мне же, ей удалось подавить приступ паники, чего раньше не удавалось никому. Я ещё долго буду размышлять над тем, как она это сделала, ночами, пытаясь получить ключ к разгадке. Наверное, за это и чувствовал благодарность: хоть она и оторвала меня от того, чего я сам желал, и пусть не полностью, но успокоила, не каждый сможет это сделать, не каждому хватит смелости. Потому что людям удобнее игнорировать, чтобы чужие проблемы не касались их. Потому что даже зовя на помощь, это ни к чему не приведёт. Потому что окружающим плевать на остальных, они думают только за свои шкуры. Молчаливая пауза между нами затянулась достаточно надолго, пока я не убедился, что точно отошёл от припадка. Хотя ещё не полностью: в ногах чувствовалась тяжесть, и напряжение в целом по всему телу. Но я относительно соображал, что к чему, поэтому мог уже двигаться дальше, без понятия, куда именно. Кинув сухое «спасибо» в сторону Ханы, я пошёл к выходу. А открыв дверь, обнаружил почти пустой коридор, за исключением двух знакомых мальчиков, которых когда-то уже видел здесь. Оба уставились на меня, попятившись назад, когда я поднял на них взгляд. Один, тот, что пухлый, и вовсе отвернулся, корпусом подавшись к другу и бормоча что-то вроде «страшно», но точно разобрать я не мог. А второй, Ёнхван (благодаря бубнящему другу, теперь я вспомнил, откуда знал это имя), обхватил того за предплечья, прижимая к себе и будучи готовым спрятаться за него тоже. Но он всё стоял, наблюдая за мной и моей реакцией, а в его глазах я видел, что он пытался просчитать все возможные варианты того, что могло произойти, и его действия. Ёнхван пусть и был напуган, но смело стоял, одним только своим взглядом давая понять, что так просто не сдастся. Видно, я испугал деток тем, что натворил в мужском туалете. И пусть. Я никого не убил, следов крови там нет, или что ещё детское воображение может навязать, вспоминая кровавые сцены из современных мультиков. Как испугались, так и успокоятся.

***

Учиться больше в мои планы не входило. Покинув школьный корпус, я ушёл и из того района, чтобы ненароком не попасться. День проходил удивительно быстро, хоть мне и пришлось весь день бродить по улице, я почти не замёрз. За размышлениями я не замечал, как один урок сменялся другим, ведь обдумать мне действительно нужно было многое. Чувствуя себя подавлено, я не мог выбраться из этого состояния, а мысли делали только хуже. Я даже не до конца осознавал, на что решился там, в туалете. Паническая атака застигла меня настолько внезапно, что я повёлся на поводу у тайных желаний и стал душить себя, а мозг транслировал картинку из недавнего прошлого, когда отец схватил меня за шиворот. Наверное, у меня точно ехала крыша. Я ведь даже слышал Хёнсона. Клянусь, я точно слышал его смех. И только осознание того факта, что он мёртв, не давали мне сойти с ума, — он совершенно не мог быть рядом в тот момент. Но в минуты паники и отчаяния я готов был поверить в то, что он был где-то неподалёку. Усмехнувшись, я понял, что снова не смог вытерпеть буквально пару секунд, чтобы закончить все мучения. В этот раз это было иначе, чем когда я терпел нескончаемую боль в руках: сегодняшняя ситуация была в прямом смысле невыносимой. Я снова был в тупике, душил себя от ненависти, желая покончить с жизнью, но в то же время хотел воздуха, воспринимая свои руки руками отца, от которых хотел избавиться. Я был неадекватен. Может, со мной не всё в порядке? Мне нужно в психбольницу? Что мне делать теперь? Я не мог уйти от своих проблем. Они не исчезали таким образом, и в таком состоянии решать их было ещё более невозможно, чем раньше. Ещё эта новенькая. Если вздумает меня шантажировать тем, что расскажет о произошедшем, которое должно было оставаться в секрете, я не знаю, что придётся с ней делать. Вестись у неё на поводу я не собирался, выполняя её желания, или что ей взбредёт в голову попросить взамен на молчание. Впрочем, хуже стать не может, если она будет держать рот на замке: родители не узнают, не узнает и руководство школы. Лишние проблемы и беседы сейчас были ни к чему, я вполне отдавал отчёт тому, что собирался сделать, и что так делать не нужно. Да-да, жизнь такая замечательная, и все проблемы решаются. Да, родители бы расстроились, узнав, что их сын покончил с собой. Или… нет? Погоревали бы недельку, а там занялись бы своими делами. Они никогда особо не замечали меня, так что моё исчезновение вряд ли бы круто изменило их жизнь. Признавать это было печально, но я задумался и вспомнил, что одной из первых мыслей после происшествия в туалете было то, что мама не расстроится. Здесь не нужно долго размышлять, чтобы понять, о чём же я подумал в первую очередь после угрозы жизни, это и было моей главной ценностью. Браво, Гук, ты подумал о ней. О той, которая о тебе никогда не думает. В моей ситуации только и оставалось, что заботиться о её состоянии. Но отрицать это было глупо: да, мама по-прежнему значила многое для меня, и я всё ещё нуждался в её уважении и любви. Поэтому в голове сейчас всплыло выражение её лица на пороге ванной, когда она со слезами наблюдала за тем, что творил со мной отец. Было ли волнение в её глазах, означали ли её слёзы беспокойство и страх за меня? Хотелось бы в это верить, но я склонялся к мысли, что снова обманывал себя ложными надеждами. Я никогда не был ей нужен. За такими неутешительными рассуждениями я не заметил, что пришло время возвращаться домой. Наверное, пришлось бы ещё пару часов бродить, если бы я пошёл на курсы, на которых не планировал показываться, но у меня появилась вполне реальная причина не идти туда. На телефон пришло сообщение о том, что сегодня занятий не будет, а мне много не нужно, чтобы пропустить курсы Сокджина. Я был рад лишнему поводу, но вполне обошёлся бы и без него, ибо мне было вообще не до Джина сегодня. Потому я направился домой, какое-то время проведя за обдумыванием сегодняшнего дня в автобусе. Уже было темно, поэтому из каждого окошка было видно фонари в абсолютно хаотичном порядке. Открывая дверь квартиры ключами, я не ожидал тоже увидеть включенный свет в коридоре, рассчитывая на постоянную темноту, когда возвращался. Пройдясь глазами по комнате, заметил маму, сидящую в кресле в нервном ожидании кого-то. Я даже удивился, но тут же моя малейшая надежда сошла на нет: встретившись взглядами, сначала я увидел какую-то искру, которая тут же потухла при осознании того, кого же она увидела перед собой. — Привет, — решив не обращать внимания на разочарование, я закрыл за собой дверь и стал переодеваться. Мама вяло поздоровалась в ответ, потянувшись, чтобы размять мышцы, и поменяв позу, но сидела она напряжённо, даже обеспокоенно. — Чего сидишь здесь? — Жду твоего отца, — отвечает она, полностью разрушив мои надежды на то, что я был тем, кого она ожидала. — Он уже должен был прийти с работы, и мы вместе с ним уезжаем к друзьям на встречу. А то как же. Господь, каким идиотом нужно было быть, чтобы даже предположить, что она ждала меня? Молча кивнув, так, что она даже не видела выражения моего лица, я уже собрался спрятаться в комнате, но мать продолжила разговор: — А ты чего так поздно вернулся? На курсах задержали? — я слышал дрожь в голосе, как будто она сдерживала слёзы. Обернувшись через плечо, убедился, что глаза её действительно были на мокром месте, а разговор со мной вёлся явно, чтобы потянуть время или отвлечь себя от волнения. — Да, — отвечаю так, как ей бы больше понравилось. Не было никаких сил сейчас объяснять, почему отменились дополнительные курсы, к тому же в этом не было смысла, потому что вероятность того, что мне поверят, была ничтожно мала. Но я не понимал, хоть небольшая догадка была, почему мама расстроена. Окинув её взглядом, говорю, поджав губы: — Не волнуйся, он скоро вернётся домой. — Разумеется, — кивает мама, посмотрев вверх и тыльной стороной ладони промокнув влажные ресницы. Между нами повисла тишина, поэтому я снял с себя куртку и тянул время, пока вешал её, чувствуя, как ко мне медленно подбиралась обида. Мама сидела и как верный пёс ждала отца, пока тот не спеша занимался своими делами. Пальцы дрогнули, видимо, не до конца отойдя от того напряжения, с которым их свело сегодня в школе, и я промазал, не попав петлёй куртки на крючок вешалки, после чего последовал вопрос. — Что там? — Не обращай внимания, — подняв куртку и всё же повесив её на место, я снова почувствовал себя досадно, но не раздражённо. Я обернулся к ней, взглянув прямо в лицо: — Интересно, плакала бы ты, если бы я не вернулся? На её лице появилась озадаченность. Она явно не понимала и даже представить не могла, что сегодня со мной случилось в школе. — С чего вдруг ты бы не вернулся, Чонгук? Кажется, моё лицо исказилось подобием утешительной улыбки. Опустив взгляд и кивнув, я сказал: — Не бери в голову, это только напрасные переживания. Конечно, я вернусь домой. Как и отец. Взгляд матери на долю секунды задержался на мне, полон вопросов, с тенью недоверия. Затем она фальшиво улыбнулась, кивнув, и продолжила сидеть в коридоре, а я скрылся в комнате. Чувствовалось, как будто в сердце воткнули нож. Я никогда не был ей нужен.