Чёрное и белое

— Итак, доктор Лоренс, под какую музыку предпочитает оперировать светило британской нейрохирургии? — интересуется Стивен часа через три, после знакомства с коллегами, когда они зашли в операционную. Тон с едва уловимой ноткой сарказма, они тут всё же не одни. — Удивите меня, Стивен, — усмехается она, наблюдая, как ассистент Стрэнджа — Билли, обменивается с ним взглядами. Тот сидит за компьютером, на нём музыка и подбор пациентов для великого нейрохирурга, — хотя я оперирую в тишине, — добавляет она. — Увы, я так не могу, — он кивает и Билли, щёлкает мышкой. Звуки скрипки, они словно опадающие осенние листья красного, жёлтого и оранжевого цветов мчаться в неистовом вихре, под тёмным, серым небом, где за тучами прячется золотое солнце. — Антонио Вивальди «Времена года», — фыркает Чейз, — «Осень», я полагаю, — взгляд на Билли, утвердительный кивок, — не удивили. — Что ж, посмотрим, хороши ли вы в нейрохирургии, так же, как и в знании музыки, — Стрэндж берёт у медсестры инструмент и они начинают операцию, хотя звуки скрипки, какими-бы прекрасными и проникновенными они не были, отвлекают Лоренс, окрашивая операционное поле в яркие цвета, которых тут не должно быть. Чёртова синестезия, — мелькает в её голове, она несколько раз моргает, чтобы не сосредоточиться на работе, не помогает. — Вам плохо? — интересуется Стивен, заметив, что она какая-то нервная или даже напуганная. — Всё хорошо, — обнадёживает его она, и погружается в работу по смене электрического стимулятора, который устанавливают больным эпилепсией, — музыка очень красивая. — А вы значит оперируете в тишине, — Стивен, как всегда уверен в своих силах и делает все манипуляции с предельной точностью и осторожностью. Ему не мешает ни музыка, ни шуточки Билли, ни разговоры. — Да, — соглашается Чейз, подавая очередной инструмент, — но музыку люблю, внерабочее время. — Что слушаете? — он смотрит на снимки, выведенные на большой экран за их спинами. — Многое, — она Чейз же менее уверена, особенно в присутствии Стрэнджа. Он действует на неё совершенно невообразимым способом. Лишая возможности мыслить логически, да ещё и эта музыка, — могу рок, могу классику. Трек кончается, и Билли включает неизвестную ей композицию, что-то духовое, похоже на саксофон. Ноты, перламутровыми переливами застилают глаза. Она снова коротко моргает. Помогает с трудом. В Англии оперируют без музыки, но Стивен явно не станет идти ей на встречу. — Что это за трек? — интересуется она у нейрохирурга. — Как? — он усмехается, — вы не знаете? — она мотает головой, — Чак Манджони, «Чудесное чувство», сингл 1977, думал вы знаете. — Буду знать, — она старается не думать о музыке, которая наполняет помещение с кучей медицинского оборудования, и где обычно, она чувствует себя, как рыба в воде, но не сейчас. Попытки думать о том, что делает Стивен и то каким внимательным и сосредоточенным взглядом он смотрит на операционное поле, помогают очень слабо. — Вам не нравится композиция? — спрашивает он, замечая, как она хмурит брови и вообще едва не роняет скальпель, но в последний миг успевает его перехватить. — Не люблю саксофон, — признаётся девушка, — я больше люблю скрипку и фортепиано, их музыка звучит сочнее и ярче, звуки имеют определённые оттенки. Это как краски, неповторимо и уникально. У каждой композиции свой, особый цвет. — Весьма интересное суждение о музыке, — усмехнулся Билли и вернулся к экрану, чтобы продолжить поиск интересных случаев, — как на счёт компрессионного перелома позвоночника? Поясничный и крестцовые отделы. — Скучно, — фыркнул Стивен, — полагаю, что у вас синестезия, — ухмыльнулся он, заканчивая манипуляции и тестируя установленный имплантат. — Полагайте, — она подаёт нужные инструменты, — ваше право. Они заканчивают, и Лоренс буквально выбегает из операционной, переполненной переливами цветов и звуков. Девушка заходит за угол, отделяющий операционный блок и отделение реанимации и медленно сползает по стенке, хватаясь за голову. Кто сказал, что синестезия — дар? Покажите, она покрутит у виска. Для неё это проклятье, которое адски мешает в работе. Да это несомненно помогает ей запоминать огромное количество информации, но видимо, природа сыграла самую злую из всех свои шуток, дав Чейз и синестезию, и эйдетическую память, она не умеет забывать. Разве, что после убойной дозы алкоголя, ведь иногда любому нужно что-то забыть. — Вам нужна помощь? — голос, знакомый, тёплый, не Стрэнджа, его голос холодный, как суровая декабрьская вьюга, как лёд, заставляет её поднять голову. — Ник Уэст, да? — она смотрит на кареглазого мужчину, коренастый, он одет в синюю медицинскую форму и халат до колен. — Именно, — он протягивает руку, чтобы помочь встать, она принимает помощь, — дайте угадаю, Стивен Стрэндж? — Причём тут он? — она выходит из своего укрытия вслед за Ником. Они выходят в коридор отделения реанимации, где так же находятся шесть операционных блоков на два зала каждый. Она была в блоке С, операционной 1. — Ну, если вы успели заметить, то он не самый приятный человек, — усмехается Уэст, запустив широкие ладони в карманы. — Я успела заметить его любовь ставить диагнозы тогда, когда его не просят, — она шумно выдохнула, издав при это характерно «пфф», и распустив волосы, собранные в хвост на время операции, сложила руки на груди. — Да, такое у него тоже бывает, — усмехнулся Уэст, — на сколько мне известно, ты самый молодой хирург, чуть ли не в мире. — Хах, — ей, как обычно было смешно, при затрагивании этой темы, — неофициально, я просто очень рано получила степень врача. — Во сколько, тебе же двадцать пять да? — ему интересно. Он внимательно слушает девушку. — Рано, не хочу об этом, — она хмурится, притупив брови. — Чейз, немедленно садись за математику… — Чейз, завтра урок музыки, немедленно садись за гаммы! — Чейз, ты разочаровала меня. — Хорошо, — соглашается собеседник, — как на счёт выпить кофе? Расскажешь, как идёт работа в Англии. — Кофе можно, — она не против общения с коллегами, но чисто так, не подпуская близко, — после смены. Он же не думает, что интересен мне, — фыркает её эго, — так, может время провести.