Кенгурёныш

— Давай просто представим, хён, — говорит Тэхён, — что тебе следует сделать такого, чтобы тобой заинтересовался Чонгук, который до этого момента интересовался только девочками и немного мной. Потому что я красивый. Не думаю, что за этим стоял сексуальный подтекст.       Они сидят в кафе, вокруг снуют студенты, и у Тэхёна взмокшая челка липнет ко лбу — они только что танцевали в зале вместе, и Хосок обхватывал ладонями его лодыжки, чтобы добиться правильной выворотности, и почему это его до сих пор беспокоит, Хосок не может понять.       Он только знает, что взгляд его сейчас залип на кончике носа Тэхёна, на котором примостилась крошечная родинка, и еще его все время отвлекают шевелящиеся губы Тэхёна, потому что они неправильные, какие-то дерзкие, и Хосоку совершенно не нравится, как он улыбается, и хочется, чтобы он прекратил. — Ну вот, к примеру, Чонгук любит играть в боулинг, — загибает пальцы Тэхён, и Хосок смотрит на его пальцы и кивает, и пальцы у Тэхёна тоже какие-то странные — длинные и тонкие, и они так порхают, так легко, как будто он проводит дни за игрой на фортепиано, но он совершенно точно не проводит, и… — Хоби-хён, ты чего? — Я… — Хосок поднимает взгляд на Тэхёна и сталкивается взглядом с его смеющимися глазами. — У Чонгука сейчас есть девочка? — Есть, — кивает Тэхён и откусывает сразу половину хот-дога. Вот как он у него в рот уместился? От этой мысли к щекам Хосока приливает краска. — И ты все равно мне помогаешь? — уточняет он, чтобы справиться с волнением. — Почему? Ты что, хочешь разлучить друга с его девушкой? — Ага, — кивает Тэхён беспечно. — Она мне не нравится.       Хосок кидает мрачный взгляд в окно и вяло интересуется: — Почему? — и договаривает мысленно: «Просто потому, что она — девушка Чонгука, да?».       Тэхён пожимает плечами: — Да мне вообще девушки не особо нравятся. Ой, смотри, там наш Чимини! — и поясняет, тыча пальцем в окно, — Мой дружище Чимини, мы с самого детства вместе. Наши мамы дружат… дружили… раньше… Интересно, с кем это он?       Хосок смотрит в окно, и у него удивленно ползут вверх брови. — Я знаю, с кем, — тянет задумчиво, разглядывая приближающегося к маленькому хрупкому пацаненку в безразмерном свитере Мин Юнги.

***

— Привет, малой, — кивает Юнги, замечая Чимина на тротуаре перед кафе. — Как мама?       Чимин улыбается, потом спохватывается, на секунду потухает, и снова улыбается: — Привет, хён. Спасибо, мама… по-прежнему. — Смотри, у меня для тебя подарок, — бормочет Юнги, и ему вдруг стыдно немного, но порадовать Чимина так хочется, что он открывает большой пакет и смущающе долго вытаскивает из него какой-то сверток. — Это… — Чимин разглядывает голубую мохнатую толстовку, на которой рельефной аппликацией — маленький кенгуру, выглядывающий из большого кармана, краснеет, — Одежда?       Вспыхивает, закусывает губу. — Не надо, спасибо, хён, — говорит он как-то гулко, опуская глаза. — У меня все есть, не надо.       Гордый.       Юнги улыбается и впихивает сверток Чимину в руки. — Не отказывайся, — говорит, — это не гуманитарная помощь, не бойся. Просто… ты так на кенгурёныша похож, вот я и не удержался, когда увидел. Кому еще такое носить, как не тебе. — На кенгурёныша? — поднимает взгляд Чимин. И не знает, обижаться на это или за комплимент принимать. — Чимини! — вдруг раздается за спиной, и Чимин растерянно оборачивается, сжимая в руках пакет с обновкой, а с порога кафе к нему уже прыжками несется Тэхён, а за ним какой-то хмурый парень тоже подходит, но медленно. — Это Хосоки-хён, познакомься, — верещит Тэхён, напрыгивая на друга и обнимая. — А что это у тебя? — Это… — мнется Чимин, краснеет снова, хотя еще прошлый румянец со щек не сошел. — Мин Юнги, — протягивает руку его собеседник. И сверлит взглядом стоящего позади Хосока. — Хосок, — здоровается тот, а на лице такая ухмылка ехидная, что Юнги и сам не понимает, как сжавшийся в кармане куртки кулак до сих пор Хосоку не продемонстрировал. «Ну-ну, свидание, значит» — читается в улыбке Хосока, но Тэхён что-то машет руками, рассказывает, тащит за свой столик в кафе, и Юнги немного расслабляется.

***

— И где твой брат? — высокий худой мужчина вышагивает по маленькой гостиной и рассматривает фотографии на стене. — Скоро будет, — Сокджин чувствует себя наедине с дядей неуютно, ему как-то зябко, тревожно, и он не решается еще что-то добавить, а просто суетливо накрывает на стол к ужину. — Да, — дядя еще раз осматривается и вздыхает. — Надо с вами что-то решать.       Сокджин и спросить боится, что именно решать с ними надо, и ему не терпится рассказать этому странному, пугающему родственнику, как им тут нелегко живется, и как они надеялись, что дядя приедет и им поможет хоть чем-то, но в глазах у этого человека столько застывшего льда, что Сокджин уже думает, а стоит ли? — За матерью вашей завтра приедут, увезут в хоспис, я договорился, — дядя говорит так, словно каждый раз отрезает фразу раскаленным ножом, чтобы не выросло на срезе ни сомнение, ни продолжение. — Но… — Сокджин сглатывает нерешительность, — мы не хотим отдавать маму в хоспис. Мы можем о ней заботиться. — Можете заботиться? — дядя смеется, и смех этот в их маленькой гостиной звучит настолько неуместно, что Сокджина будто снова холодом обдает. — Я вижу, как же. За ваши долги скоро дом продать придется. Я не могу этого допустить. Я обещал брату, что сохраню это… жилище… для его сыновей. Хватит распускать нюни, ты уже взрослый мужчина, пора брать ответственность за свою семью.       Сокджин складывает руки на груди, чувствуя, как в нем поднимается, медленно разгорается раздражение. — Чем ты занимаешься? — снова спрашивает дядя, усаживаясь за стол. Открывает крышку кастрюли, разглядывает суп, переводит взгляд на рис в тарелке, на овощи, морщится, брезгливо подцепляет кусочек мяса палочками. — Я учусь, — говорит Сокджин с гордостью. — Последний год остался. На диплом с отличием надеюсь закончить. — Надеешься? — дядя усмехается. — Надежда — это не для тебя, ребенок. Ты должен это сделать. Но я не о том. Чем ты занимаешься в НАШЕЙ профессии? — Я травник, — Сокджин сжимает свои бока пальцами, чтобы сдержаться и не вспылить. Его надменный дядин взгляд бесит. Но лишаться его помощи он не может себе позволить. — Травник? — дядя произносит это слово так, будто вступил в грязь и теперь не знает, как отмыться от этой гадости. — И это все, что ты перенял у своего великого отца, моего великого брата? — Отец говорил, что у меня талант, — произносит Сокджин тихо и чувствует, как от обиды у него к глазам подступают горячие слезы. — Слабоватый талант, надо сказать, — дядя вздыхает. — Ну, как говорится, в семье не без урода… Хорошо, хоть есть надежда на Чимина. Отец писал в своем предсмертном письме, что у Чимина — большая сила, и он же уже совершеннолетний, так ведь?       Сокджин кивает. — Значит, тянуть с инициацией нельзя. Нужно провести ее как можно скорее. Ты знаешь, что для этого надо?       Сокджин дергает головой неопределенно, пожимает плечами, боясь произнести хоть слово, чтобы не навредить Чимину. — Да, упустил вас отец, мой бедный брат… Итак, у вас есть клиенты? — Хм… — Сокджин снова не знает, что можно говорить, а что — не стоит. — Немного. — Неси книгу записей, посмотрим, есть ли подходящее дело. Для инициации нам нужна настоящая магия, а не эти твои… травы… Порча, лучше, конечно, на смерть, приворот…       Дядя встает из-за стола, почти к еде не притронувшись, и в этот момент в прихожей раздается шорох, и в комнату входит разгоряченный улыбающийся Чимин. — Дядя! — обнимает радостно мужчину, и тот вдруг тоже расцветает улыбкой так, что Сокджина передергивает от удивления, насколько может в секунду сменить личину этот человек. — Чимин, мальчик мой! — он обнимает младшего ласково, почти по-отечески, и Чимин улыбается, но натыкается взглядом на взгляд Сокджина, и улыбка медленно сползает с его лица.

***

      Тэхён явно опаздывает. Хосок бросает взгляды на часы, выжидая допустимые пять минут. — Мы начинаем или расходимся? — в рядах других участников начинается брожение, но Хосок не слушает их, набирает номер телефона Тэхёна и вздрагивает, когда ему сообщают, что абонент куда-то съебался из зоны действия сети. — Блять, — Хосок фыркает раздраженно. — Все, встали. Поехали, вчерашний кусок, первые четыре восьмерки…       Студенты в танцевальном зале энергичные и готовые на подвиги после разогрева, и работа ладится, Хосок доволен. Правда, Тэхёна не хватает: его партнерше по танцу приходится сидеть на скамейке от нечего делать. Не хватает его широкой улыбки, его старательного пыхтения, его шуточек этих вечных… раздражающих… кривляний…       Хосок считает отрывисто, отстукивает ритм танца ногой, а сам вспоминает, как накануне на тренировке Тэхён изображал выброшенную на берег рыбу, демонстрируя собственную усталость, смешно хлопал руками как плавниками, и все смеялись.       Тэхёна не хватает.       Почему же он не пришел? И не предупредил?       Неужели Хосок его чем-то обидел?       Вчера в том кафе после встречи с Чимином и Юнги он веселился и шутил, как обычно, раздавал птицам на тротуаре остатки своего бутерброда, и пытался научиться щебетать по-птичьи, чтобы пожелать им приятного аппетита.       Хосок улыбается от воспоминаний, но тревога не покидает его, и он продолжает тренировку, стараясь проглотить это мерзкое чувство, но оно лишь разрастается, опутывая сердце.       Он командует пятиминутный перерыв, а у самого в мозгу все время прокручивается металлический голос из телефона, и он решает попытаться еще раз дозвониться. И когда в динамике снова раздается равнодушный до предела автоматический голос, дверь танцевального зала немного приоткрывается, и Хосок видит в дверном проеме макушку Чонгука. — Чонгукки, — зовет его Хосок. — Проходи. Пришел посмотреть на наши занятия? — Я за Тэхёном, — мотает головой Чонгук и оглядывает зал. — Я здесь подожду, снаружи… А где он? — Тэхёна не было сегодня на тренировке, — кричит из другого конца зала раздраженная до предела партнерша Тэхёна по танцу. — Странно, — Чонгук хлопает глазами, — мы вместе вышли из дома… Он сказал, что пойдет к вам, а я не могу ему дозвониться…       И Хосок чувствует, как липкая паника разом заполняет все его внутренности.

***

— Это будет первая в твоей жизни инициация, Чимини, но я верю, что ты пойдешь дальше и дальше и, с моей поддержкой, постепенно постигнешь все ступени силы и станешь поистине великим черным магом из всех живущих на земле! — Чимчим, послушай, это очень опасно, правда, инициация — это же не просто посвящение, это выход на грань жизни и смерти. А вдруг что-то пойдет не так, и ты погибнешь в этом огне, ведь так может случиться, правда же? — У меня все под контролем, — хмыкает дядя, — не слушай Сокджина, Чимин, твой старший брат просто слишком глуп, чтобы это понимать. — Чимини, малыш, ты не можешь так просто согласиться на это, пожалуйста, — Сокджин чуть не плачет, заглядывает в глаза младшему и пытается найти в них понимание. — Ох, прекрати, — дядя нервно ходит по комнате, и у него пальцы на руках сжимаются и разжимаются, будто он еле сдерживается, чтобы не вцепиться ими в Сокджина. — Инициация — это всего лишь экзамен, как переход для мага в следующий класс. — Да, — кивает Сокджин, — вот только этот экзамен нельзя «не сдать», Чимин, проигравший в живых не остается. — Это просто детские сказки для дурачков, — смеется дядя. — Ты никогда не сможешь иметь семью, — хрипло говорит Сокджин, хлопая ладонью по столу. — После того, как пройдешь эту инициацию, ты никогда не сможешь иметь семью. Почему вы не говорите ему об этом, дядя?       Мужчина выпрямляется, сводит брови на переносице и молчит, поглаживая нервно пальцем древесину столешницы. — Ты не просто не сможешь иметь семью, — продолжает Сокджин, — Даже любовь — она тоже не для тебя. Ты всегда будешь один, всегда. Потому что каждый раз, взывая к Тьме, ты будешь вызывать на себя мощный выброс черной энергии. Ты, обладающий силой, сможешь ей противостоять. Но никто другой из тех, кто будет рядом, не сможет.       Чимин хлопает глазами и чувствует, как начинает разливаться под кожей на груди едкая, шипящая, обжигающая обреченная тоска.       Один.       Значит… — Ты никогда не спрашивал, что случилось с мамой, — понижает голос почти до шепота Сокджин. — Почему?       Чимин открывает рот, потом закрывает его, мнется, опускает глаза… — Потому что он и так знает ответ, правда, Чимини? — присаживается за стол дядя.       Чимин кивает.       Карты давно уже открыли ему тяжелый секрет о том, что бывает с человеком, полюбившим черного мага. Безжалостные картинки Таро показали ему, что любовь сплавляет два сердца в одно, а потом делит его на двоих и оставляет жить каждую из половинок в разных телах. Но если одно из сердец было заражено тьмой, второе тоже заразится, вот только справиться с тьмой может только тело, у которого есть настоящая сила. — Мама просто не захотела отойти в сторону, когда отец признался ей, кто он и с чем имеет дело, — у Чимина чуть трясутся губы, но он сжимает пальцами столешницу и сдерживает дрожь, — И когда сказал, чем это чревато для нее. — Кто-то платит за право быть рядом с магом своей жизнью, кто-то — здоровьем, кто-то — счастьем, кто-то — рассудком, — говорит дядя и мрачнеет, складывает узкие ладони молитвенно и прижимает к груди. — Из всех, кого я знал, вашей маме пришлось легче всего. — Легче? — Сокджин разворачивается. — Легче всего? Да ты не представляешь себе… — Я сказал: ей легче, — останавливает его одним взглядом дядя. — А не вам, ее близким. Ей — легче всего. Она понятия не имеет, что с ней происходит. Даже больно всего лишь ее телу, а ее душа — в далеком сказочном мире, где ей совершенно все равно, каково вам в этой реальности. Там у нее есть все, что она придумает. К тому же, ей осталось недолго.       Братья разом поднимают головы и их глаза как по команде наполняются слезами: — Что? — Она покинет этот мир, как только один из вас примет силу, — дядя торжественно встает, кладя руки на плечи парням, — Я приехал, чтобы сказать вам об этом. Как только кто-то из вас официально возьмет на себя силу отца, она перестанет существовать концентрированно в этом доме и вашем роду, и это освободит вашу мать от той клетки, в которой она находится сейчас. И она покинет этот мир со спокойной душой и улыбкой на лице. — Я готов, — встает со стула Чимин. — Погоди, — останавливает его Сокджин. — Вы же… Дядя, вы же говорили… А сейчас говорите: «кто-то из вас». Так, может, все-таки, это буду я? — Потому что он — сильнее, — отвечает за Чимина дядя. — Он — третий сын в третьем поколении, рождающем только мужчин, младший из рода, если считать того мертворожденного ребенка, которого не смогла выносить ваша мать до тебя, Сокджин. Чимин энергетически более стабилен, и в нем больше черной энергии. Твой удел — собирать корешки и травки и пичкать ими напридумавших себе проблем от безделья домохозяек, но не более того.       Чимин изумленно смотрит на себя в зеркало в дверце буфета. Сокджин смотрит из-за его спины тоже, кладет руку на плечо. — Не делай этого, Чимини, — шепчет он брату на ухо. — Не смей. — А, может, ты завидуешь? — дядя усмехается. — Знаешь, Чимини, между братьями так иногда бывает. — У вас тоже так было? — вспыхивает Сокджин. — Вам не давало покоя то, что силу принял отец, а не вы, да? — Ты переходишь границы, щенок, — дядя разворачивается и хватает Сокджина за грудки. — Я хранил ваши мерзкие душонки все это время, я оплатил долги вашего отца, я сохранил для вас этот дом, который уже после его смерти мог быть распродан как ненужная рухлядь. Я все это время латал дыры, которые оставил ваш слабохарактерный папаша. Вы думаете, я позволю вам так просто разбазарить великое наследие нашего рода?       Чимин замирает у стенки и только хлопает ресницами, перепуганный до граней истерики.       Дядя отталкивает Сокджина, и тот отшатывается, падает спиной на столешницу и морщится от боли. — Хватит, я достаточно возился с вами с тех пор, как приехал, — дядя хлопает ладонью по стене проходит в центр гостиной, достает из шкафа книгу записей. — Я изучил ваших клиентов, и, о, какое счастье, как раз нашелся очередной идиот, жаждущий любви настолько, что готов оплатить огромную сумму за черный приворот. Это — шанс, не так часто в наше время кто-то обращается с такими заказами. Почему у тебя Ким Намджун значится под вопросом, Сокджин? — Он… — начинает Сокджин. — Он не решил еще, — почти шепчет Чимин. — Он должен сказать свое решение через три дня, так сказали карты… — Да мне плевать, что там сказали карты, — смеется дядя ехидно. — Ваша задача — убедить его, что ему нужен черный приворот. Ладно, не будем связываться с вуду, это еще для тебя слишком, Чимини, пока я не научил тебя как следует защищаться, но черный приворот — это как раз то, что нужно.       Сокджин с Чимином подавленно молчат, прижавшись друг к другу, как два птенца перед угрозой хищника. Чимина мелко трясет, Сокджин чувствует это, но боится даже шевельнуться. Ему кажется, что руки не слушаются его, ноги стали ватными. Он подозревает, что дядя, наверняка, применил к ним какую-то силу, и он боится ей противостоять. Просто не умеет. — И, хотите, я докажу вам, что отныне и всегда вы будете делать только то, что я вам скажу? Я, а не какие-то там ваши карты или ваши собственные мысли, или какая-то друга ахинея, в соответствии с которой вы надумали жить?       У Сокджина перехватывает дыхание.       Дядя достает из нагрудного кармана небольшую ампулу, в которой плещется прозрачная жидкость. — Знаете, что это такое?       Он вскрывает ампулу, берет из вазы на столе большое спелое яблоко и медленно, вдавливая ампулу острым краем в самый центр фрукта, дает жидкости впитаться. — Это аматоксин, — дядя аккуратно берет яблоко двумя пальцами и демонстрирует его братьям, как на презентации. — Яд, который действует медленно, аккуратно, но наверняка. Любой, кто когда-нибудь имел несчастье полакомиться погаными грибами, рассказал бы вам, но, боюсь, говорить уже не сможет.       Сокджину кажется, что у него останавливается сердце, он протягивает ладонь аккуратно берет Чимина за руку, сжимает его пальцы. Пальцы младшего дрожат, они холодные, ледяные, и Сокджин пытается вложить в это пожатие столько чувства, чтобы Чимин хотя бы не упал в обморок — судя по его остекленевшим глазам, он как никогда к этому близок. — Входи, Тэхённи, — вдруг говорит дядя, и дверь осторожно открывается и в комнату входит Тэтэ. -Аджосси, вы просили подождать, но у меня тренировка… — вежливо кланяется он. — Вы что-то хотели мне сказать… — Ничего, малыш, — ласково говорит дядя. — Я просто хотел угостить тебя яблочком.       И бросает Тэхёну яблоко.       Чимин реагирует, мгновенно вырываясь из ступора, подскакивает и отбрасывает яблоко, перехватывая его на лету. Яблоко ударяется об стену и разлетается на две половинки. — Чимини, — испуганно вскрикивает Тэхён. — Ты чего… — Оно… — вздыхает Чимин и оседает на пол, — червивое…       Тэхён пожимает плечами. — Ну… я пойду? — Попрощайся с нашей мамой, Тэхённи, — медленно выговаривает слова Сокджин, чувствуя, как постепенно отмирают все его части тела. — Завтра она уезжает в хоспис.       Тэхён оборачивается, смотрит испуганно, непонимающе, переводит взгляд на Чимина, но тот стоит, опустив руки, и просто смотрит в пол. Тэхён привык к странностям в этом доме, поэтому просто кивает и выходит, направляясь к спальне. — Умница, — кивает дядя Сокджину. А потом подходит близко-близко и почти шепчет ему в лицо, — Ты теперь понимаешь, почему сила должна перейти к нему, а не к тебе? Тебя обездвижили мои путы, а Чимин их даже не почувствовал.