Кенгурёныш

      Намджун когда-то смотрел увлекательный канадский сериал, в котором героиня, открывая дверь, вдруг оказывалась в каком-то ином мире, ином измерении, совершенно неожиданном и отличающемся, в существование которого поверить сразу довольно трудно. И когда он толкает дверь, его накрывает теми же самыми сериальными флэшбеками.       За дверью тесный и душный полумрак, немного пыльные портьеры преграждают путь, и когда за спиной захлопывается дверь и становится совсем темно, пальцы дрожат от того, насколько сам себе напоминаешь пленника, попавшего в ловушку посреди пересеченных временных параллелей.       Намджун отодвигает рукой портьеру, и свет десятков свечей обжигает глаза как кислотой — больной резью слепит и дезориентирует. Фигуру, сидящую за низким столиком, он замечает не сразу, а присматривается подслеповато, только когда слышит мягкий-мягкий, красивый голос, тонкий, как у ребенка, с капризным тембром и шершавыми обволакивающими нотками. — Пожалуйста, прошу вас, присаживайтесь, — зовет голос, и свечи потрескивают в такт словам.       Намджун садится, неуклюже складывая длинные ноги, и даже так, при самом близком рассмотрении, ему почти не удается разглядеть человека, сидящего за столом. Невысокий, в темной накидке с капюшоном, и глаз под этим капюшоном почти не видно. Видно только, как шевелятся полные красивые губы, да как скачут блики от свечных огней по гладкой, светлой, почти шелковой коже.       Несколько секунд тянутся в молчании, но молчание это не неловкое, а такое… спокойное, уместное, почти долгожданное. Человек за столом дает Намджуну время рассмотреть себя, насколько это возможно в отраженном дрожащем свете. А потом губы его размыкаются, чуть искривляясь в легкой улыбке, блеснув белыми зубами, и тот же голос, обволакивающий и приятно таинственный, снова звучит, и от него будто подтаивает воздух: — И почему же такой хороший и добрый человек, как Ким Намджун, пришел ко мне с таким тяжелым сердцем и такой опасной просьбой?       Намджун вздрагивает. Откуда он… Но потом вспоминает, куда пришел, и тяжело вздыхает. — Мне нужно…       Человек поднимает над столом руку так, что глубокий зеленый шелк рукава стекает по ней к локтю, обнажая максимум кожи. Намджун застывает, любуясь изяществом этой руки, почти волшебным, совершенно точно ненастоящим. — Давайте, сначала выясним точно, нужно ли вам то, за чем вы пришли ко мне, действительно? — говорит человек, и Намджуну слышится в его голосе бесконечно добрая улыбка.       Над столом скользит шелком вторая рука, и на мягкую темную бархатную скатерть падает тяжелым шлепком колода карт.       И то, что начинается после, Намджун не успевает не то что анализировать — все это смешивается в какой-то единый поток мельтешащих карт, звуков, слов, вопросов и едва выдавленных им самим ответов. Карты мелькают, рассыпаются, тонкие короткие пальчики то сгребают их в кучу, то раскладывают по столу в какие-то звезды и квадраты, то снова тасуют, подбрасывая в воздух. Человек что-то говорит, но Намджун почти не разбирает слова, он просто следит-следит-следит за этим мельтешением как зачарованный, и ему кажется, что, если прямо сейчас не прекратится эта дикая карусель, он просто потеряет сознание. От горящих свечей воздух становится плотным настолько, что Намджуну кажется, что он видит то, что вдыхает. — Итак, — мельтешение останавливается резко по велению маленьких рук. — Ким Намджун действительно желает этого.       Намджун кивает. — Ким Намджун желает этого давно, но именно сейчас — настолько сильно, что подошел к черте, — улыбается человек в капюшоне. — Ким Намджун мог бы купить это, если бы это можно было купить, и не пожалел бы на это никаких денег.       Человек в капюшоне не спрашивает — он утверждает, информирует, как будто открывает Намджуну самого себя. — Ким Намджун одержим этим настолько, что ему неважны возможные последствия. — Какие последствия? — хрипит Намджун как-то очень жалобно, и сам пугается своего севшего голоса. — Всегда есть последствия, — улыбаются губы из-под капюшона. — Поэтому я спрошу только один раз, и Ким Намджун должен ответить мне, хорошо подумав, действительно ли он принял решение. Действительно ли он хочет того, за чем пришел? Потому что, если Ким Намджун шагнет в это, пути назад уже не будет.       Предательская мысль выскочить из этой комнаты, из этого дома и убежать, отказавшись от всего и забыв все как страшный сон, мелькает в мозгу настолько неожиданно и решительно, что Намджун почти вскакивает, и только улыбка из-под капюшона останавливает его от того, чтобы смалодушничать. — Итак, Ким Намджун, — голос звучит, губы шевелятся, и сердце Намджуна стучит настолько гулко, что он боится пропустить и не услышать хоть одно слово. — Чего вы хотите?

***

      В студии накурено и очень шумно. Настолько, что Намджун, как ни пытается, не может сосредоточиться на ершистой дорожке свежезаписанного трека. — Блядский Намджун, — шуршит откуда-то с дивана голос Юнги. — Я же просил оставить это семпл… — Я оставил, — огрызается через плечо Намджун. — … для какого-нибудь другого проекта, — договаривает ворчливый голос хёна. — Он здесь неуместен, и он здесь не звучит! — Отвали, хён, — Намджун откровенно грубит, и Юнги где-то за его спиной возмущенно замолкает и, Намджун прямо чувствует, сверлит негодующим взглядом его сгорбленную спину.       И тут же плечо Намджуна сжимают цепкие холодные пальцы. — Я тебе отвалю, — шипит на ухо Юнги, косясь на замершего у микрофона Хосока. — Я тебе сейчас так отвалю, неделю сидеть не сможешь!       Намджун невесело усмехается.       «Некоторые события, — говорил ему вчера голос в капюшоне. — некоторые события или встречи произойдут прежде, чем Ким Намджун снова придет ко мне, чтобы принять решение. Некоторые события, которые заставят отказаться от решения или подтолкнут к нему. Ким Намджун должен прожить их и прийти сюда через три дня. И тогда он получит то, что хочет».       Хосок нетерпеливо переминается у микрофона, посматривает выразительно на часы. — Может, сначала запишем, а потом вы поругаетесь? — предлагает он несмело. — А то мне на работу уже скоро пора…       Юнги снова устраивается на диване, а Намджун кладет пальцы на бегунки пульта. Пульт старенький, но этот блядский Юнги отказывается переходить на цифровой, потому что так он, видите ли, «не чувствует звук». Он много чего не чувствует, Намджун бы ему сказал бы… — У меня, между прочим, тоже планы, — раздается за спиной голос Юнги снова, и Намджун съеживается от того, какие предвкушающие нотки звучат в этом голосе. — У меня свидание.       У Намджуна все внутри сжимается. Так больно. Так обидно. Так… — Ого! — смеется Хосок. — Так сегодня дедушка Мин Юнги не ляжет спать в девять вечера? Нифига себе события! — Заткнись! — смеется Юнги, и в его голосе и тоне столько подросткового смущения, что пальцы Намджуна начинают ощутимо дрожать. — Только не говори, что это Юна… — заинтересованно выглядывает из-за микрофонной стойки Хосок. — Да ладно! — Нет, — Юнги смотрит на Намджуна с вызовом, с ухмылкой, жестоко. Хосоку больно за Намджуна, но, может, так будет лучше.       Намджун злится, это видно, но, может, тут нужно как аппендикс — рвануть один раз больно, но зато потом точно заживет. Если не убьет, конечно. Как там? То, что нас не убивает…       Юнги прикрывает глаза и вспоминает вчерашний вечер в клубе и того пацаненка, кенгурёныша, который снова в своей безразмерной одежде, будто с чужого плеча, проскользнул к барной стойке и о чем-то долго беседовал с Сонгю.       Юнги тогда подкараулил его у выхода, прижал к стене и не отпускал, пока пацан не признался.       Юнги стыдно до сих пор от своей грубости и своего вот этого «Если мне не признаешься, я на тебя полицию натравлю».       У него сжимается сердце при воспоминании о том, как дрожал голос мальчишки, когда он шептал заполошно: «Это для мамы, хён, для мамы… ей очень нужно… она… она…» и рыдал потом на плече у того же Юнги навзрыд, так, что пришлось затащить его в подворотню, чтобы посетители клуба не косились. И долго-долго обнимать, пока он не выплакался и не успокоился. — Извини, малой, — бормотал тогда расстроенный Юнги. — Но это все равно незаконно, понимаешь? На хоспис денег нет, да? — Мы не отдадим маму в хоспис, — возмутился зареванный пацан. — Ну я понял, понял, — кивал Юнги. — Извини еще раз. Давай, я тебя угощу хорошей едой, ладно?       Пацан моргал непонимающе, а потом вдруг заулыбался. И несмело так кивнул.       И вот теперь Юнги знает, как пацаненка зовут. — Чимини, — так и сказал, и у Юнги при воспоминании об этом до сих пор улыбка самопроизвольно разъезжается.       Правда, адрес говорить отказался наотрез. Договорились, что встретятся у любимой кафешки Юнги на Мёндоне… — Так, — бьет ладонью по столу Намджун, которого от этой мечтательной физиономии Юнги уже ощутимо начинает подташнивать. — Поехали!       И запускает трек.       Но тормозит, как только телефон взвизгивает от вибрации входящего сообщения.       Вот оно! Они его ждали, они к нему готовились, и оно произошло — важное и трагическое для всей их семьи.       «Срочно домой. Бабушка умирает». — Я… — начинает Намджун и встает. — Мне нужно уйти. — Ну что там еще? — взвизгивает, подрываясь с дивана Юнги. — Заебал уже со своими истериками!       Намджун открывает рот, но обида, жгучая горькая обида сжимает его горло, и он боится, что слезы хлынут, и он не хочет, чтобы его жалели, и выглядеть жалким он тоже не хочет… — Слушай, ты! — шипит он, вцепляясь в тонкое горло Юнги и почти приподнимая его над полом. Из всех чувств, способных перебороть слезы, он выбирает ярость. — Ты можешь хоть немного забыть о своей важной персоне! Ты можешь хоть раз в жизни… хоть раз… попытаться хотя бы… узнать чувства других людей?       Хосок выскакивает из студии и хватает Намджуна за руку. Намджун выдыхает, смотрит на упавшего на пол безвольным мешком Юнги и прикрывает глаза. А потом широкими шагами покидает студию.

***

— Ты дал ему время подумать, потому что видел что? — уточняет Сокджин, высвобождая шприц из упаковки.       Поседевшее, обезумевшее от боли и непонимания, что с ней происходит, создание, которое когда-то было их матерью, мечется по кровати, дергая привязанными за запястья руками и ногами, стянутыми ремнями. — Видел, что… Погоди-ка, — Чимин вытирает со стены черные потеки, привычно морщится, потом вздыхает и просто отдирает кусок обоев с темными пятнами, — так ты не шутил, когда сказал, что сиделка нас бросила? — Я ее, в принципе, понимаю, — вздыхает Сокджин, — мама иногда может выглядеть очень пугающе. Особенно, когда перегрызает ремни и освобождается.       Он подходит к лежащей на кровати женщине, ласково гладит ее по полуоблысевшей голове и аккуратно ставит укол. — И что мы будем теперь делать? — Чимин привычным жестом подтаскивает таз с водой, вытирает матери руки и ноги влажной салфеткой, а потом садится и ждет, глядя, как постепенно, по мере того, как мама засыпает, расслабляется ее лицо, распрямляются ее горестные морщинки, и она становится хотя бы отдаленно, хоть немножко похожа на ту самую солнечную на земле женщину, которая сохранилась теперь только, пожалуй, на их с Сокджином детских фотографиях. Ну и еще в воспоминаниях. — Я не знаю, — качает головой Сокджин. — Как-то справимся. Так что ты увидел? — Что он готов на крайности, если потребуется, — шепчет Чимин, аккуратно раздевая мать, пока Сокджин приподнимает уже крепко спящую женщину над постелью. — Но все-таки сомневается. — Значит, приворот? — Сокджин весь как-то съеживается.       Чимин кивает. — Неужели, такая любовь? — Знаешь, хён, — Чимин задумчиво проводит руками по кровати, разглаживая свежую простыню, подтыкая ее под матрас, — Вот любви я там как раз и не увидел. Там была обида, злость, жажда и немного страсти, совсем немного, чтобы на такое решаться. А еще… Желание. Острое желание обладать, но какое-то черное. Такой человек смог бы любить беззаветно и преданно, если бы полюбил по-настоящему. А пока там просто застарелая кровоточащая рана, и вот это вот черное, и вот это самое черное и тянет его на дно. Может, это какая-то болезнь? Или колдовство? Его бы вылечить… — Чем? — Сокджин укладывает мать на кровать, она совсем безвольная сейчас, как кукла, аккуратно подтыкает ей подушку, наклоняется и целует ее бледный прохладный лоб.       Чимин пожимает плечами: — Тебе виднее, ты же у нас врачеватель. Думаю, любовью. Ты же сам всегда говоришь: там, где все остальное бессильно, справится только любовь. — Маме, как видишь, наша любовь не сильно помогает, — устало усмехается Сокджин. — И что мы делаем дальше? — Я дал ему три дня подумать. И потом он вернется. — Думаешь, он попросит вуду? — Сокджин передергивает плечами. — Он вполне на это готов, — Чимин поводит плечами, словно стряхивая с себя ощущение этого страшного слова. — Если не приедет дядя, — осторожно говорит Сокджин, — Это придется делать тебе, ты же знаешь.       Чимин аккуратно приглаживает волосы матери, зажигает ночник у кровати. И молчит долго. Сокджину уже кажется, что отвечать он и не собирается. — Будем тянуть время, сколько сможем? — вдруг Чимин поднимает на него совершенно растерянный взгляд. — А поскольку денег почти совсем нет, сможем мы недолго, — кивает Сокджин и мягко целует брата в макушку.       Телефон еле заметно вздрагивает от вибрации, и на экране высвечивается сообщение:       «Приземляюсь в 21-45, встречать не надо. Сам доберусь». — Дядя приезжает, — с облегчением выдыхают оба.