Кенгурёныш

— Ну что ж… — Сокджин зачесывает волосы назад, и Намджун с удивлением обнаруживает, как подрагивают его некрасивые пальцы. Так странно — весь красивый, а пальцы некрасивые. Разве так бывает? Впрочем, конечно, бывает: вот, Юнги, к примеру, весь совершенный, а характер достался дерьмовый — тоже некомплект, правда ведь? Но на недостатки Юнги, надо признаться, Намджун так не залипал никогда, что даже прослушал что-то очень важное, раз Сокджин смотрит на него в упор и немного рассерженно: — Вы меня слушаете вообще? — он нетерпеливо барабанит пальцами по столешнице. — Или вы, может быть, уже передумали?       Из боковой двери выходит высокий мужчина в черном костюме и встает рядом с Сокджином. — Добрый день, — кивает он Намджуну. — Это вы — тот самый клиент, у которого для нас есть серьезное и важное поручение?       Намджун непонимающе смотрит на него, открывает рот. — Ибо что может быть важнее счастья в личной жизни, правда ведь? — добавляет дядя. — Когда человек, с которым вы уже отчаялись быть вместе, который не понимает, не хочет понимать своего истинного счастья, наконец-то будет рядом, и каждый ваш день будет освящен любовью и пониманием, — что может быть важнее. Конечно же, Ким Намджун не передумал. — Нет, — быстро говорит Намджун. — Не передумал. Я хочу сделать это.       Ему нравится этот человек и слова, которые он говорит. От его слов Намджун чувствует легкую эйфорию, как будто все его мысли заполняет потрясающая чувственная, эмоциональная невесомость. Как будто наконец-то найден правильный вариант. Как будто все теперь будет так, как и должно было быть с самого начала. — Ну вот и прекрасно, — кивает дядя. — Сокджинни, дальше справишься сам, да?       И он кладет ладонь на плечо племянника и мягко, но настойчиво сжимает ткань его жилета. — Да, — кивает Сокджин и хмурится, собирается с мыслями. — Тогда нам будет необходимо соблюсти некоторые условия. Условие первое: мастер должен иметь личный контакт с объектом. Это возможно?       Намджун задумывается. Можно пригласить Юнги в кофейню или привести мастера в клуб, где обычно тусит Юнги. Сокджин смотрит, как хмурит лоб этот человек, у которого ямочки на щеках такие… добрые, у которого глаза смотрят из-под челки вдумчиво, пытливо, и понимает, что дядя наслал на него свои путы, и сопротивляться бесполезно, что ему самому, что этому идиоту Ким Намджуну, который сейчас стоит и размышляет, как лучше преподнести свою жизнь и жизнь этого несчастного объекта на заклание Тьме. — Вы назовете место и время, и там буду я, и там будет мастер, — мягко берет Намджуна за ладонь Сокджин. — Думаю, вы понимаете, что представлять нас друг другу не нужно. Но… мастеру потребуется собрать материал объекта. — Какой материал? — немного пугается Намджун и весь как-то подбирается. — Часть его плоти, слюна, кровь, волосы — все, что является частью его самого, — поясняет Сокджин, и все еще удерживает ладонь Намджуна, и она теплая, мягкая, и ее почему-то не хочется отпускать. — И как я это получу? — смеется неуверенно Намджун и тоже смотрит на ладонь и на странные пальцы Сокджина на ней. — Состригу его локон ночью? У меня нет такой возможности… уже нет…       «Уже нет, — думает Сокджин, — значит, когда-то была, когда-то двое лежали в одной постели и, наверное, согревали друг друга, шептали друг другу тайны и хихикали над шутками… У него, этого идиота Ким Намджуна, все это было, а Сокджину не суждено даже попробовать такую жизнь на вкус». Он отгоняет от себя образ Намджуна в ночной постели рядом с чьим-то уставшим от ласк телом и, вздрагивая, возвращается в реальность: — Проверенный способ — это носовой платок, у объекта сейчас, случайно, насморка нет? — Нет, кажется, — Намджун стоит, уставившись в одну точку, и поскольку точка эта находится как раз на правой стороне шеи Сокджина, Сокджин неуютно ежится и предполагает: — Возможно, проще получить его слюну? Он часто жует жвачки? Плюется?       Намджун качает головой. После их последней стычки вряд ли Юнги будет рядом с ним распускать слюни. — Ладно, — устало кивает Сокджин. — С этим мы сами как-нибудь разберемся. Второе условие: мне нужна будет ваша сперма. — Что?! — почти взвизгивает Намджун и краснеет дико, почти болезненно. — Моя что? — Вы правильно расслышали, Намджун, — Сокджину тяжело дается весь этот разговор, у него то и дело срывается голос, но он постоянно напоминает себе, что нельзя давать осечку, и дядя очень наглядно показал, почему. — Именно это нам и понадобится. — Зачем? — у Намджуна дрожат руки, он уже триста раз пожалел, что вообще ввязался в это, и, видимо, подлые мысли дать заднюю настолько ярко высвечиваются на его лбу, что Сокджин в который раз за вечер берет его за руку и успокаивающе выразительно шепчет: — Так это работает, Намджун, понимаете? Если вы хотите привязать к себе человека настолько сильно, чтобы он не мог жить без вас, думать ни о ком, кроме вас, не мог, и спать не мог ни с кем, кроме вас, то ваша плоть от плоти — это самые сильные магниты, которые всегда будут тянуться друг к другу в попытке воссоединиться. И это ваша плоть должна быть в нем. А его — в вас. Так это работает. — И что, другого способа нет? — Намджун ерошит волосы, краснеет, бледнеет и краснеет снова. — Есть, — поднимает на него полный печали взгляд Сокджин. — Но вы же сами захотели самый действенный способ.       Сокджин на минуту замолкает, словно прислушиваясь к чему-то в доме. Снаружи раздается звук подъезжающего автомобиля, Сокджин меняется в лице и торопливо добавляет почти шепотом: — И я повторяю еще раз: пока что все еще можно отказаться. Я буду говорить вам это до тех пор, пока мы не пересечем черту, когда уже нельзя будет повернуть назад. С того момента, чего бы вы ни просили, что бы вы ни говорили, отменить ничего будет уже нельзя.

***

      В доме бабушки стоит такая гнетущая тишина, будто все уже произошло. Родственников у Намджуна много, и все рассчитывают на свою долю большого пирога: бабушка была (господи, как рано у него проскользнуло это слово!), то есть, и есть — женщина крайне богатая, неприлично, если так уж, начистоту, говорить. Она всегда считала, что ее деньги дают ей право манипулировать родней так, как ей заблагорассудится, потому что они будут терпеть и молчать, только бы не лишиться наследства.       «Наследства лишу!» — это всегда в их семье было самым весомым аргументом. — Я, вот, лишу наследства твоего отца, и ты сразу найдешь в профессии финансиста массу привлекательных для тебя черт! — бросала она пару лет назад в лицо сгорбившемся Намджуну, сидящему на низком диванчике рядом со своим точно так же сгорбившимся отцом. И отец смотрел так, что Намджуну хотелось плакать: во-первых, потому что не хотел учиться в финансовом, но, судя по всему, придется, а во-вторых, потому что отца было жаль, и жаль его было уже очень и очень давно.       Намджун заглядывает в комнату: бабушка лежит на кровати, спокойная и умиротворенная — никогда такой не была она за всю ее жизнь, а в ногах ее сидит на полу дед — сидит, обхватив ее за ноги, и даже не плачет — тихо воет, раскачиваясь из стороны в сторону, постоянно спрашивая почти уже бездыханное тело, как же ему теперь жить на этом свете. — Всегда поражала вот эта его преданная любовь к бабушке, — тихо говорит Намджун позже своей старшей двоюродной сестре, которая утащила его в беседку на улице покурить. — Ведь они ссорились чуть ли не каждый день, дрались даже. — Ну да, особенно по молодости, — кивает Наин. — Однажды я при такой одной ссоре присутствовала — мне на всю жизнь хватило. Мне тогда казалось, что дед настолько ненавидит бабушку, что готов ее просто убить. — А теперь вот, смотри-ка, — Намджун пожимает плечами. — Какая-то больная любовь. — Помнишь ту нашу тетку, которая умерла в Париже в прошлом году? — Наин подкуривает еще одну сигарету и, кажется, возвращаться в дом совсем не собирается. — Она мне рассказывала одну крайне занятную вещь про эту самую «больную любовь» бабушки и деда.       Только между нами, ок? — Ок, — Намджун кивает. — В принципе, даже на вскидку не могу предположить, кому бы я мог это рассказать, кому это нахер сдалось вообще. — Да не скажи, — Наин усаживается на холодную древесину скамьи и подтягивает колени к груди, накрывая их подолом вязанного мешковатого свитера. — История очень-очень интересная. Тетка сказала, что наша бабушка в молодости была ужасно некрасивой. Ну просто кошмар ходячий. В принципе, ты и сам это знаешь, ты же видел их свадебное фото, господи!       Наин смеется, и Намджун хихикает тоже, потому что в их семье бабушкина некрасота была предметом многочисленных шуток, естественно, за бабушкиной спиной. — К тому же, у нее характер был отвратный, — Наин достает жестом фокусника из сумочки небольшую термокружку. — Виски будешь? — Ты таскаешь виски в термокружке? — у Намджуна настолько ошалевший вид, что даже Наин смешно смотреть на него. — Конечно, буду, что за вопрос? — Так вот, про отвратный характер — это для тебя тоже не новость, да? — смеется она, пока Намджун, причмокивая, отпивает алкоголь из кавайной кружки с Хеллоу Китти. — С молодости он только усугубился. А наш дед в молодости был как раз настоящим красавчиком — он даже на старом фото выглядит как айдол, но в реальности, говорят, он с ума всех сводил, даже мужчин. И вот наша бабушка, привыкшая получать все, что ей хочется, и не жалеть на это денег, нашла способ его заполучить.       Наин молчит, затягивается сигаретой, стряхивает пепел. — И как? — хмурится и нервно сглатывает Намджун. — У него перед глазами преданно жалкий дед у ног умирающей супруги, его тонкий тоскливый голос, пальцы, сжимающие одеяло, и его и передергивает, и распаляет одновременно от желания узнать, что же это за способ. — Она пошла к черному магу и приворожила его.       У Намджуна пересыхает во рту. — Ну… — говорит он почти шепотом. — Это сработало. — Да уж, — Наин качает головой. — Да кому она нужна, такая любовь, скажи? Всю жизнь ненавидеть и любить, разрываться между влечением к человеку и отвращением. Я читала, что такие люди не находят себе места до самой смерти. Если нет рядом того, кто приворожил, к нему тянет так, что жить не хочется. А если он рядом — хоть беги, ненавистно так, что хоть в петлю лезь. Человек слабеет, с каждым днем, с каждым годом угасает и угасает. Вспомни, сколько наш дед операций перенес? Сколько бабушка его по всевозможным врачам таскала? И посмотри на него — обтянутый кожей скелет. Он уже давно не может заснуть без снотворного, а днем ходит по дому как привидение. Ну скажи, сколько мы его помним, он всегда таким и был: как живой призрак, но зато при бабушке.       А вот эти ссоры их постоянные, драки? Это что за счастье-то такое семейное?       А еще говорят, что в плане секса — там все еще хуже. — В смысле? — Намджун уже не может совладать со своим голосом, приходится подпереть руками подбородок, чтобы не слышно было, как трясется челюсть. То ли от холода, то ли от страха. — Ну… не совсем удобный разговор между мальчиком и девочкой, конечно, — смеется Наин. — Но, говорят, что такие люди постоянно хотят секса, но от него никакого удовлетворения не получают — сколько бы оргазмов не было, они все хотят, и хотят, и хотят. — Ну, это звучит заманчиво, — пытается улыбнуться Намджун. — Совсем дурак, что ли? — возмущается Наин. — Заманчиво ему! Человек не может трахаться круглосуточно, а ему хочется. В итоге тот, кто привораживал, уже и сам не рад: он же не железный, в конце концов, и второй начинает искать для себя другие способы удовлетворения. Понятно, гуляет на стороне, заводит себе любовниц, любовников, экспериментирует, а вторая половина уже плюет на это — хрен с ним, пусть изменяет, тут лишь бы выжить вообще… — Это все… последствия? Или еще будут? — Думаю, основные, конечно. Если не считать, что такой товарищ, которому судьба не без помощи «любящей» его половины удружила счастье быть привороженным, обязательно либо сопьется, либо снаркоманится, а, чаще всего, весь спектр саморазрушения разом. Хватит тебе?

***

      Как же давно Сокджин не сидел вот так, в кафе, полном шума, снующих туда-сюда студентов, пылкого веселья и звенящих в воздухе шуточек, перемешанных с запахом рамена, специй и жареного мяса. Как же давно он не мог себе этого позволить. С тех пор, как… Вчера увезли маму. Братья укладывали ее вещи, аккуратно выглаженные сорочки, полотенце, которое она так любила, когда еще…       Чимини заботливо упаковал ее любимое платье, на секунду застыл над ним, прижал к себе и в последний раз вдохнул едва уловимый запах маминой комнаты.       Они даже плакать не могли. Обреченная печаль, кажется, выдавила из них остатки слез, иссушила их и выветрила.       Мама не проснулась, когда ее грузили на носилки и помещали в машину. Они не услышали даже ее голос, даже ее слабый стон на прощание. Дядя сказал, что так будет проще всем, и лично вколол ей снотворное.       Когда же машина скрылась за поворотом, в комнату вошли представители строительной компании, и уже к обеду со стен были содраны обои, подняты полы, и в комнате начался капитальный ремонт. Дядя, кажется, решил переделать в доме все под себя.       И вот, впервые за много лет Сокджин и Чимин смогли выйти куда-то вместе, посидеть в кафе, прогуляться, и, если бы не повод, по которому они здесь, можно было хотя бы немного насладиться этими мгновениями. — Он сказал, что объект приходит в это кафе после занятий, так что, — Сокджин смотрит на часы, — это будет буквально с минуты на минуту. — Знаешь, я вот подумал, — Чимин елозит трубочкой в картонном стаканчике с молочным коктейлем, — а ведь дядя… ну… наверное, и сам пробовал принять силу, пройти инициацию… — Думаю, вряд ли, — перебивает его Сокджин, разглядывая входящих. — Он прекрасно знает, что не обладает достаточной силой. Инициация убьет его. Ну, или сделает сумасшедшим — как повезет. — Ну да, наверное, — кивает Чимин и снова утыкается взглядом в стол. — Чимини, — Сокджин склоняется к брату и приобнимает его за плечи, — если это случится, я имею в виду… если ты пройдешь обряд инициации… — Ты хочешь сказать, «когда это случится», хён, — невесело улыбается Чимин. — Нет, — Сокджин сжимает его плечи сильнее и говорит совсем тихо, почти шепчет ему в ухо, постоянно скользя взглядом по входящим в кафе людям, — Я хочу сказать, если это все-таки случится… Пообещай мне, пожалуйста, кое-что, ладно?       Чимин кивает и чувствует, как в глазах снова предательски закипают слезы. — Пообещай мне, что ты будешь учиться как можно лучше этому проклятому ремеслу, постигнешь все тайны и все его нюансы, и когда-нибудь, когда станешь достаточно сильным, сотрешь эту тварь с лица земли. — С удовольствием обещаю, — Чимин наконец-то улыбается. — О, а вот и объект, — говорит Сокджин и выпрямляется. Затем достает телефон, сверяется с фотографией, и кивает, подтверждая свое предположение. — Вот, в синей куртке и джинсах.       Чимин поднимает голову, вглядывается в толпу и… — Мин Юнги? — вскрикивает он так, что толпа моментально поворачивает головы в его сторону.       Мин Юнги тоже оборачивается на свое имя, и его лицо расплывается в солнечной улыбке, трогательно обнажающей десна. — Чимини, — машет он рукой, — Привет, малой! Я сейчас!       И направляется к кассе. — Я не могу это сделать, хён, — вдруг впивается в руку Сокджина пальцами Чимин. — Хён, пожалуйста, миленький, я не могу… — Чимини, — Сокджин холодеет от внезапной догадки, — малыш, в чем дело? Ты его знаешь, Чимини?       Чимин кивает и краснеет, потом снова бледнеет и с ужасом смотрит, как Юнги направляется к их столику с неизменным стаканчиком кофе. — Чимини, если есть что-то, чего я не знаю, но мне следовало бы знать, скажи это сейчас же, — шепчет Сокджин, наблюдая за парнем, который торопится к ним, аккуратно обходя столики. — Чимини…       Чимин сидит, зажмурившись, и боится, кажется, даже дышать. — Чимин, — зовет Сокджин. — пожалуйста. — Это Юнги-хён, — еле слышно почти выстанывает Чимин. — И он мне очень… очень сильно нравится…