Кенгурёныш

      Тэхён сидит, сгорбившись, и размалевывает вырвиглазный плакат для какой-то «потрясающей вечеринки» в честь окончания первого семестра. Он даже язык высунул от усердия, старается.       Хосок поглядывает на него искоса, улыбается.       Сегодня в танцевальном классе занятий нет, на стадионе какие-то соревнования, и все участники танцевальной сборной отпросились «болеть за наших». — Ты, кстати, поторопись, Хосоки-хён, — напоминает Тэхён. — Чонгукки играет за команду факультета сегодня. Ты же пойдешь за него поболеть? — Наверное, не получится, — пожимает плечами Хосок, заполняя красивым ровным почерком журнал посещений. — Работы здесь много. — Я могу помочь, подпрыгивает на месте Тэхён, но укоризненный взгляд Хосока усаживает его на место. — Нет, спасибо, — смеется. — Если журналы будут заполнены твоим почерком, то меня за это распнут, сожгут на костре и уволят. Нет, сначала уволят, а уж потом…       Тэхён хихикает и продолжает малевать очередные буквы. — «Вперед» пишется через «е», — заглядывает в его мазню Хосок. — Ай, — отмахивается художник. — Пойдет! Знаешь, а Чонгукки говорил, что собирается в поход на праздничных каникулах. Ты мог бы пойти тоже. И спас бы его от какого-нибудь муравья… или змеи… — Угу, — подает голос Юнги от зеркальной стены. — кто еще кого спасал бы. Хосок боится змей так, что однажды полдня сидел на кровати и боялся спустить ноги, потому что думал, что под кроватью змея. — А потому что нечего разбрасывать свои ремни где попало, — ворчит Хосок и краснеет. — И кто вообще не боится змей? — Чонгукки не боится, — хвастливо заявляет Тэхён. — Знаешь, однажды Чонгукки… — Ой, ну все, хватит про змей! — обрывает его Хосок немного раздраженно. — А еще, знаешь, Чонгукки, это другая история, не про змей… — И про Чонгукки хватит! — Хосок уже явно сердится. — Тебе вообще на стадион не пора?       Тэхён поднимается со своего места, вытирает платком руки от красок, подходит к Хосоку и садится перед ним на корточки: — Хён, ну ты же сам просил… ты же говорил, чтобы я помог… я и помогаю изо всех сил…       У Тэхёна такой расстроенный вид, что он, кажется, вот-вот и захнычет, как ребенок, от обиды. — Не надо, — Хосок смотрит на его скуксившуюся физиономию, и легкая улыбка трогает его губы. Он протягивает руку и слегка ерошит тэхеновы пушистые волосы. — Помогать больше не надо. У Чонгука же девочка есть. Так что я… передумал.       Тэхён, кажется, расстраивается еще больше, он даже бледнеет, закусывает нижнюю губу и медленно встает, выпрямляется и как-то обреченно бредет в сторону раздевалки. — Эй, Тэ, ты чего? — окликает его Хосок.       Юнги, наблюдающий за этой сценой в отражении зеркала, ехидно улыбается сам себе. — Ты теперь меня выгонишь, да? — спрашивает Тэхён и как-то подозрительно шмыгает.       Хосок поднимается, подходит к нему, пытается заглянуть в его лицо, но тот не дает, утыкается подбородком в воротник рубашки. — Тэхён, — Хосок останавливает его и поворачивает за плечи к себе. — посмотри на меня. С чего ты взял? Откуда выгоню? — Ну, — Тэхён все еще не смотрит, не поднимает лица, и Хосок цепляет его пальцами за подбородок и силой заставляет посмотреть на себя. В глазах пацана дрожат предательские слезы. — из группы… танцевальной… ты ведь меня для этого в группу взял, и теперь, получается, выгонишь?       Юнги у зеркала закатывает глаза. — Тэхён, — строго говорит Хосок. — Никуда я тебя не выгоню. Я взял тебя в группу, потому что ты мне нра… то есть… как ты танцуешь, мне нравится, поэтому можешь не переживать, ладно?       Тэхён распускается улыбкой как пион и облегченно выдыхает. — Спасибо, хён! — он подскакивает на одной ножке от радости и ускакивает за дверь, проорав «Пока, хён!» уже где-то за дверью. Потом дверь снова распахивается, он просовывает голову в щель и спрашивает: — Так ты точно не пойдешь на игру смотреть, Хоби-хён? Там же Чонгукки… а… ну да… прости… пока, хён!       И дверь снова закрывается. — Так-так-так, — тянет Юнги совсем уж издевательски. — И что это у нас тут была за сцена такая? Романтичная-романтичная? — Заткнись, — бросает Хосок и возвращается к журналу. — Кому-то сильно-пресильно, по самые гланды нравится малыш Тэхённи? А, Хосоки?       Хосок молчит, только как-то слишком уж остервенело вписывает фамилии своих студентов в строчки журнала. — Ну ладно, Хосок, я знаю тебя много лет, эй. — Ну знаешь и знаешь, — фыркает Хосок. — Это же Тэхён… С ним нельзя по-другому… За ним нужен глаз да глаз… Вот опять шапку забыл… — Угумн, — собирает губы «уточкой» Юнги, — побеги, догони, отдай, а то простудится твой Тэхённи. Не еби мне мозг, Хосок. И Тэхёну не еби. — Ой, да пошел ты! Лучше расскажи мне занимательную историю происхождения своих синяков. — Я, честно говоря, так и не понял, что это вообще было, — бурчит Юнги, рассматривая в зеркале огромный синяк под глазом и распухший нос. — Врываются какие-то люди, набрасываются на меня, начинают бить прямо в кафе, в центре Мёндона. Кровища из носа хлещет,       Чимини визжит. А потом такие «Ой, это не он!», извиняются и съебывают. — Ты вызвал полицию? — уточняет Хосок. — Вообще, кто-нибудь в этом гребанном кафе вызвал полицию? — Да никто ничего и понять не успел, — Юнги отмахивается и продолжает исследовать собственный распухший нос. — Вот как я теперь людям на глаза покажусь? — А ты не показывайся, — предлагает ехидно уже Хосок. — Возвращайся в свою пещеру и сиди, пока не заживет. Не вел светскую жизнь, нечего и начинать. А то ты, я смотрю, по свиданиям зачастил. — Дурень, — фыркает Юнги. — Я, в отличие от тебя, не отрицаю очевидных вещей. — Все-таки, влюбился, да? — Хосок склоняет голову к плечу и смотрит на Юнги, улыбаясь уже совсем по-доброму. — Все-таки да.

***

— И у меня только один вопрос: почему вы там сидели и ничего не делали? — раздраженно спрашивает дядя, измеряя комнату большими шагами. — Еще и вздумали кофе распивать с объектом, что за новости такие? Это высшая степень непрофессионализма! — Мы… — Чимин встает, но Сокджин тут же усаживает его обратно на диван, перебивает. — Мы просто думали, что получится заполучить его слюну — на жвачке или еще как-то… — Я так и знал, что вам ничего доверить нельзя! — дядя уже почти фыркает, так его раздражает вся эта ситуация. — Хорошо, хоть подстраховался.       Чимин с Сокджином переглядываются. — Так, платок с кровью этого вашего объекта у нас есть, — дядя брезгливо достает из кармана пластиковый пакет, в котором виднеется окровавленный кусок ткани.       Чимин бледнеет, дергается, но Сокджин резким движением останавливает его. — Что ты делаешь? — шепчет он, когда дядя выходит из комнаты, чтобы отнести платок и спрятать в сейф. — Ты понимаешь, что, если он узнает, это даст ему еще одно оружие против нас. И тогда все пропало. — А разве не уже все пропало, хён? — на Чимина больно смотреть, такой он несчастный и словно разбитый внутри вдребезги. — Пока еще не все. Нам нужен еще один компонент. — И где этот ваш Ким Намджун? — возвращается дядя и, складывая руки на груди, разглядывает стоящих на том же месте ребят. — С этой своей спермой? — Мы ждем его вечером, — холодно отвечает Сокджин. — Я очень надеюсь, Сокджин, что ты сделаешь все возможное, чтобы этот компонент был сегодня у нас, да? — говорит, глядя Сокджину прямо в глаза. — Конечно, — Сокджин кивает, отвечает ровно, четко и так же холодно. — И не вздумайте плести интриги и задумывать какую-нибудь пакость, — дядя делает еще шаг к Сокджину, а потом оборачивается к Чимину. — Подумай о своей матери, Чимин.       Чимин вздрагивает. — Помни, только от тебя зависит, как скоро прекратятся ее мучения. — Я не хотел всего этого… — вдруг всхлипывает Чимин. — Я не хотел. Почему никто не спросил у меня, почему все решили за меня? — Да нет, мой друг, — с фальшивой заботой в голосе говорит дядя и приобнимает мальчишку за плечо. — Это ты решил. Сам. Когда впервые взял в руки карты. — Это была просто игра, — шепчет Чимин. — Шутка. Папа говорил, что у меня чутье психолога, и я могу разгадать людей и сказать им то, что они хотели бы услышать… — Твой папа был слабовольным, слабохарактерным мудаком, — смеется дядя. — И в результате подставил всех: вашу мать, вас двоих, меня, в конце концов. Мы могли вместе править этим миром с помощью магии. Но он вместо этого выбрал глупую любовь, глупую семейную жизнь, а с магией обращался как с игрушкой, при помощи которой можно заработать легких денег. — Но он лечил людей, — возражает Сокджин, — он помог очень многим. — Современная молодежь весьма плохо воспитана и читает неправильные книги, — назидательно говорит дядя и приобнимает Чимина еще крепче, так, что на плечах у мальчишки точно останутся синяки, — Ты восстаешь, мальчик, против самого принципа причастности, озвученного еще Платоном.       Дядя смотрит насмешливо, свысока, впрочем, он свысока живет, так что Чимин даже и не обижается. — Отличное от единого сущее причастно ему, — продолжает он, — в противном случае оно бы являлось им самим. Ты берешь в руки колоду карт и становишься причастным. Ты произносишь первые тайные слова, и ты становишься причастным. Ты отделяешь плоть от плоти, призывая магию, и становишься причастным к ней. С этого мгновения Темные Силы видят в тебе своего. Наделят они тебя властью или нет — вопрос, но ты все равно навсегда останешься их частью. — Неужели в вас такая жажда силы, что вы готовы на что угодно, ведь эта сила достанется в итоге все равно не вам? — вдруг как-то спокойно спрашивает Чимин и с вызовом смотрит дяде в глаза. — А мне она и не нужна, — как-то очень уж плотоядно улыбается дядя. - Я бизнесмен, племянник, а с таким помощником, как ты, я смогу положить к своим ногам все финансовые потоки мира, просто нужно тебя подучить, так сказать, поднатаскать, как охотничью собаку. И тогда ты принесешь мне власть и финансовое могущество на блюдечке с голубой каемочкой.       У Сокджина мороз по шкуре от его слов, и все-таки он слушает внимательно. У этого человека должна же быть хоть какая-то слабость, одержимость, ахиллесова пята, и Сокджин обязан узнать об этом, пока еще есть время. — И что, у вас самого нет совсем никакой силы? — спрашивает он, внимательно наблюдая за лицом дяди. — Хоть что-то же вы должны были получить в наследство от своего отца? — Ну почему же нет? — смеется дядя. — Гипноз и ментальные манипуляции — вот мой хлеб. Знал бы ты, сколько людей слабы перед моим умением заставлять их делать то, что я хочу. Вот, взять вас двоих, например. Ну, а там, где этого недостаточно, всегда ведь есть другие методы, правда? Впрочем, что это я тут перед вами карты раскрываю. Вы — подлые недомерки. Думаете, я не вижу, сколько ненависти в ваших глазах. Ну ничего. Ты, Чимин, еще благодарить меня будешь. Ну, а ты…       Со стороны входной двери раздается нежный перезвон колокольчиков. — О, а вот и наш Ким Намджун. — Постойте! — Сокджин хватает дядю за рукав. — Еще один вопрос можно?       Дядя вздыхает и кидает на Сокджина взгляд, полный раздражения и нетерпения. — Поторопись, — кивает он, — не стоит заставлять ждать клиентов. Помни о своих обязанностях швейцара. — Откуда вы знаете имя нашего клиента?       Чимин смотрит непонимающе: — А… разве в книге записей… — Нет, — отрезает Сокджин, не сводя взгляда с дяди, — я никогда не пишу в книге записей имена клиентов. Имя Ким Намджуна было упомянуто только в договоре. Один экземпляр у меня, один — у самого клиента. Откуда вы знаете его имя?       Дядя молчит с минуту, усмехаясь и что-то обдумывая. — А ты не такой тупой, как я думал, Сокджин, — смеется он наконец. — Я даже зауважал тебя немного. Пожалуй, я смогу сделать из тебя что-то большее, чем примитивный травник. Ну как же я мог пустить на самотек такое важное дело, как инициация моего любимого племянника? Конечно, я подстраховался.       Сокджин мрачнеет. — Разве мог тупой ублюдок вроде Ким Намджуна сам додуматься до того, чтобы обратиться к черному магу за приворотом? — дядя, кажется, доволен собой, он ходит по комнате с видом пафосного лектора, то и дело останавливаясь и снимая со стен фотографии, откидывая их в угол. — Впрочем, он сам виноват. Частный самолет, дорогой лимузин… их семейка имеет массу возможностей и совершенно отбитое чувство благоразумия. А старший внук и наследник империи — плохую привычку напиваться в клубах и выбалтывать свои любовные переживания каждому встречному-поперечному. Тут — надавить, там — подсказать, чуток распалить долго тлеющую страсть, обиду, подогреть ярость и жажду мщения — они есть в каждом человеке, согласитесь, просто в большей или меньшей степени. Остальное — дело техники. Он роскошно поддается гипнозу, этот ваш Ким Намджун. И с легкостью тратит семейные деньги на свои прихоти. Знали бы вы, какую сумму его бабка отвалила нашему отцу в молодости за приворот для ее супруга! До сих пор помню ее мерзкую уродливую рожу, когда она впервые пришла на сеанс. Я ответил на твой вопрос? — Вполне, — кивает Сокджин. — Ну тогда иди и впусти сюда этого клиента, и пусть он воплотит, наконец, мои мечты в жизнь!