Кенгурёныш

      Окна бара клуба светятся в ночи тускло, так, что издалека не сразу и разглядишь, горит свет в окошках или всего лишь стекла отражают огни витрин в доме напротив. Но Чимину удается все-таки разглядеть сгорбленную фигуру Юнги за барной стойкой. Рядом что-то оживленно рассказывает Хосок, машет руками возбужденно, смеется. А Юнги, будто чувствует, что за ним наблюдают, передергивает плечами и пару раз оглядывается.       Чимин не будет входить в бар.       Он просто посмотрит вот так, издалека, через стекло. Он вообще не привык трогать жизнь руками. Всегда, всегда между ним и реальностью была какая-то преграда: стекло, зеркало, восковая пленка на воде, дым свечи или шершавая поверхность карт. Или шелк, скользящий по его коже и скрывающий его от мира.       Чимин никогда об этом не забывал.       Впрочем, у Чимина всегда был выбор. Наверное, есть он и сейчас. Но для того, чтобы решиться и сделать его, нужно быть кем-то другим, не Чимином.       За стеклом Юнги улыбается, крутит в руках бокал, на дне которого дрожат остатки виски, что-то говорит Хосоку, треплет его рукав, снова улыбается.       Чимин задыхается, давит в горле подступающие слезы.       Сложный выбор.       На одной чаше весов он сам: его будущее, его способности, его здоровье. Его жизнь, в конце концов. Здоровье, жизнь, будущее его близких, тех, кто его любит. Мама тоже на этой чаше весов — конец ее мучениям.       А на другой чаше — Юнги.       А еще на этой же чаше весов — светлая память об отце Чимина.       Что бы дядя там ни говорил, а Чимин, хоть и не помнит отца очень хорошо, но, как ему кажется, всегда понимал, какой сложный выбор сделал отец в свое время и почему он это сделал.       Не было мага сильнее, чем дед Чимина, отец отца. К нему на сеансы выстраивалась очередь: он поднимал людей от таких неизлечимых заболеваний, что врачи приходили посмотреть на деда, как на живого святого.       Но дед святым не был — дед был черным магом, он знал это науку в совершенстве и умел подчинить магию себе.       Он был виртуозным телепатом и психологом, и этот дар он передал Чимину. Он видел людей насквозь, читал их мысли и умел помочь словом, но и покалечить словом тоже умел.       Он был травником, который не просто знал свойства растений и умел приготовить из них лекарства — он умел чувствовать движение сока внутри их стеблей и листьев, он умел читать по растению его целебные свойства, и этот дар он передал Сокджину.       Он был жестоким и сильным манипулятором, владел гипнозом, и этот дар он передал своему сыну, дяде мальчиков. Мог ли он знать, что, наложившись на завистливый и злой характер дяди, этот дар превратится в зловещее оружие?       Он был сильным врачевателем, владел самыми разными техниками, и когда у него родился младший сын с такой силой, какую редко можно встретить в этом мире, он был счастлив, потому что не просто мог передать свой дар дальше, следующим поколения семьи, но и приумножить его.       Но его сын вдруг выбрал сторону света.       Черную магию отец мальчишек отверг сразу, а когда влюбился в милую соседскую девушку, то прекратил практиковать и все остальное, кроме лечения травами и нескольких светлых практик, которые не пятнают его душу.       И когда его отец, великий колдун, пришел к нему с требованием инициации, он отказался.       Он выбрал любовь. Семью. Свою милую жену и двух мальчишек, которые росли в его доме и радовали каждым своим новым шажочком, каждым словом, каждой ссадиной на маленькой коленке, каждым появившимся новым зубиком.       Он не оправдал надежды отца.       И тогда его старший брат обратился к отцу с предложением подвергнуть инициации его самого, на что отец скривил губы и мрачно бросил, что негоже лягушке примерять на себя мантию дракона.       Отцовское проклятие — тяжелая штука.       Но еще тяжелее оказалось дать отцу умереть, не передав свою силу кому-то еще.       И с тех пор сила поселилась в доме. Вот, почему этот дом был так ценен для дяди — здесь было сосредоточено все богатство их семьи. Но сила, выпущенная в проклятиях, не успокоится, пока не достигнет цели, и будет блуждать в замкнутом пространстве. Своей целью сгусток силы выбрал самую слабую — маму мальчишек, светлого и добрейшего человека, чья душа была переполнена любовью.       Когда ее сознание начало путаться, отец мальчишек почуял неладное.       Он дни и ночи проводил за книгами, изучая, разыскивая способы излечить, спасти свою любимую. Он проводил бесконечные эксперименты и опыты, стараясь перетянуть это на себя.       И это его и погубило.       Потому что черная магия не любит экспериментов. А еще она не любит, когда к ней прибегают от случая к случаю. Ей нужно поклоняться, следовать изо дня в день, а если не так, то она станет разрушительной и беспощадной.       Когда отец умер, мать стала для мальчишек, сама того не понимая, сосудом, в котором остался заключенным огромный сгусток силы, дремлющий в ее сумасшедшем путанном сознании, мирно спящий до тех пор, пока инициация не призовет и не освободит ее. Сумасшедшая мать изо всех сил где-то там, глубоко внутри себя каждый день выигрывала целые битвы за то, чтобы не дать в обиду своих сыновей и не пустить черное постепенно поглощающее ее саму нечто, близко не подпустить его к своим детям.       И когда Чимин смотрит в окно бара и думает об этом, Сокджин медленно, полушепотом рассказывает об этом Намджуну. Дяди нет, он уехал по каким-то подготовительным хлопотам, а Сокджин, которому остается поспать совсем немного, потому что рано утром им с Чимином обязательно нужно съездить, навестить маму в хоспис, держит Намджуна за руку и медленно рассказывает свою историю. Мальчишки знают, что каждый раз, когда они навещают бедную женщину, заправляют постель на ее больничной койке, расчесывают ее волосы, меняют измятую и разорванную сорочку на новую, каждый такой раз может стать последним.       Поэтому каждое утро первое, что они делают, — едут к маме. Пока дядя спит в своей новой комнате. Пока все соседи собираются на работу. Пока пусты автобусы и не так людно в метро. Пока мама спит под ночной дозой снотворного, и на ее губах можно разглядеть, если долго и пристально присматриваться, слабую улыбку.       Чимин стоит и внимательно смотрит в окна бара.       Интересно, а Юнги чувствует, что Чимин сейчас прямо здесь, за спиной.       Кто они друг другу?       По большому счету, их не так-то много и связывает.       Чимин вспоминает, как держал в руках огромный сверток с голубой мохнатой толстовкой, и улыбается, хотя на душе сейчас тяжело совсем.       Юнги.       Чимин думает, что даже если завтра все и закончится, если завтра для него начнется совсем другая жизнь, в которой Юнги места не будет, оно все равно того стоило. Встретить Юнги — оно все равно того стоило. Слишком долго Чимин ждал, когда появится в жизни кто-то, кто будет смотреть на него такими глазами, какими смотрел Юнги. Слишком долго Чимин верил, несмотря ни на что, верил.       Чимину бы только прикоснуться к его запястью, провести по нему своими маленькими мягкими пальчиками, слегка сжать, чтобы на белой коже выступили розоватые пятна. Чимин никогда и ни у кого не видел такой красивой крови, какая была на той салфетке. Чимин никогда и ни у кого не видел так красиво мокнущих волос, как тогда, когда Юнги оттер капли пота со лба в клубе, когда они встретились в первый раз. Для Чимина никогда и ничей запах не был настолько приятен, как был приятен запах Юнги — лавандовый шампунь, смешанный с табаком и малиновой жвачкой. И немного запаха дорогого алкоголя — так, для равновесия.       Чимин никогда…       Дверь со скрипом открывается, и кто-то выходит из бара на свежий воздух. Сидящему на корточках Чимину не видно, кто этот человек, но вдруг он видит перед собой носки чужих кроссовок, поднимает глаза и… — Привет, малой, — обдает его запахом табака, перемешанного с лавандовым шампунем и малиновой жвачкой. И немного запаха дорогого алкоголя — так, для равновесия. — Ты уже давно тут стоишь. Не замерз?       И Чимин срывается с места и бежит, совсем как тогда, в самый первый раз, в их самую первую встречу. Юнги смеется, как-то на сторону хмыкает, будто не веря в то, что это происходит снова, и резко срывается следом за ним. Ловит за капюшон уже у самого выезда из подворотни на краю проезжей части. — Ну уж нет, — смеется он. — Хватит. Теперь я хер, куда тебя отпущу, понял?       И Чимин смотрит на него снизу, испуганный и с полными слез глазами, и ему хочется сказать, чтобы хён, и правда, не отпускал.       И потом Юнги Чимина целует. Аккуратно так… едва трогая губами его полные мягкие губы, будто нащупывая, проверяя, оттолкнет или нет, ответит или нет. Чимин стоит, застыв, оцепенев от накатившего восторга и страха, что может не оправдать ожиданий, не понравиться, или что это просто шутка, и сейчас Юнги оттолкнет его и засмеется. Но Чимин вспоминает, что, в отличие от всех остальных людей, Чимин может узнать точно, так ли это, и понимает, что знает. И что это не так.       И отвечает на поцелуй с такой готовностью, что у Юнги немного подкашиваются ноги, и он садится на тротуар и усаживает Чимина к себе на колени, и продолжает целовать, даже когда мимо с шуточками проходят люди, когда из проезжающей машины советуют снять комнату в отеле и потрахаться уже, и когда воздух вокруг начинает постепенно наполняться розовым свечением, и становится тихо так, как бывает в старых районах Сеула только перед самым рассветом.

***

— Совсем никто не может нам помочь? — тихо спрашивает Намджун, когда Сокджин заканчивает свой долгий рассказ. И Сокджин ощутимо вздрагивает при слове «нам». — Противостоять гипнозу, замешанному на ненависти? — смеется Сокджин невесело, — На это способны только очень сильные маги. Среди нас таких нет.       Намджун открывает, было, рот, собираясь что-то сказать, но потом снова смыкает губы. — Таких и на белом свете-то всего несколько человек, — добавляет Сокджин. — Да они и не люди-то, по большому счету. Мой дед был таким. — И совсем ничего нельзя сделать? — не сдается Намджун, поглаживая странные пальцы Сокджина в своей ладони. — Ну… — Сокджин пожимает плечами. — Наш отец любил говорить: «Ничего не безнадежно, пока оно находится по эту сторону тьмы. Но даже и там, во тьме, ничего не безнадежно».       Они тихо выходят через заднюю дверь, когда такси дяди остановилось у дома поздно вечером, пробираются, переступая через низкие оградки, на школьное футбольное поле, столь любимое Чимином и его друзьями, и разговаривают до самого рассвета, пока Сокджин устало не прикрывает глаза, расстроившись, что не успеет хоть немного поспать перед тем, как поехать к маме, и Намджун не предлагает ему свое плечо, да так и сидит, боясь потревожить спящего Сокджина, на росной траве, наблюдая, как встает из-за домов солнце.