Кенгурёныш

      Очертания комнаты в дрожи свечных теней меняются, контрастируют с привычным представлением о действительности, дезориентируют.       Джин с ухмылкой думает, что дядя сегодня просто роскошен — в черном костюме, с большим красным крестом на длинной серебряной цепочке, который тяжело давит на грудь своей тяжестью, и оттого делает весь облик еще авторитетнее, весомее, важнее. — Итак, Чимини, — говорит дядя так ласково, как никогда в жизни еще не разговаривал ни с одним из своих племянников, — Ты принял решение.       Чимин поднимает на него глаза, оглядывает себя в грубой рубашке из черного льна, оправляет широкие простые штаны, подхваченные вместо пояса грубой плетеной веревкой. Веревка сплетена из полыни, Сокджин знает, он сам собирал эту полынь и готовил ее, мял, стирая пальцы до мозолей, сушил, отбивал деревянным молотком. Чимин в этом одеянии весь маленький, как воробей, нахохленный, нерешительный, испуганный, и Сокджину до жжения в груди больно за него и за то, что он ничего не в силах поделать. — Пришел клиент? — спрашивает деловито дядя, раскладывая на столе по кругу необходимые предметы: презерватив со спермой, носовой платок, заляпанный кровью…       Сокджин вздрагивает. Клиент Ким Намджун. После вчерашнего разговора Ким Намджун просто обязан не прийти, он просто не должен, он… Неужели он такой… — Сегодня утром он звонил в салон, — продолжает дядя, — и пытался все остановить снова. Хм, как я ненавижу иметь дело с тупыми юными мальчишками, у которых всей ценности-то — туго набитые кошельки их родителей. — И что, — сухо сглатывая, уточняет Сокджин. — Он все-таки придет? — А куда он денется? — дядя смеется, и смех этот из центра круга из горящих свечей кажется еще более зловещим, хотя уже, кажется, дальше и некуда. — Пришлось припугнуть. Сказал, что процесс уже запущен, и если он откажется довести его до конца, то все это обернется против него. И не столько против него, сколько против людей, которых он любит, близких, родных, родителей… будущих детей… Хотя я, лично, считаю, что такие, как это говнюк, не должны размножаться… — Но это же неправда! — не выдерживает Джин. — Вы же сами сказали, что манипулировали им. И пока не вспыхнул огонь, пока не прочитано заклинание, он все еще может отказаться… — Ну, это мы с тобой знаем, — ухмыляется дядя. — Ему об этом знать не обязательно. А что касается манипуляций, так тем, у кого не за что ухватиться в душе, манипулировать не получится, как ни старайся. Именно поэтому от просветленных любое колдовство отскакивает как от стены — зацепиться не за что.       Чимин ежится от каждого дядиного слова, скрючивается на своем стуле, и в глазах его начинают блестеть слезы. Он потихоньку сползает со стула и проскальзывает за портьеры, выходит из комнаты мягко. — Ты куда, Чимини? — останавливает его дядя преувеличенно ласково, до тошноты. — Я… — Чимин оборачивается — в… в туалет мне можно? — Давай, только быстро, — кивает мужчина и раскатывает по столу огромный пергамент, вырезанный кругом, с нанесенными на него замысловатыми символами, прижимает его к столу плоскими красными камнями, разглаживает.       Чимин заскакивает в туалет и аккуратно достает из небольшого шкафчика, в котором сложены полотенца, свой телефон. — Чимин? — раздается через пару гудков в трубке мягкий, чуть хриповатый голос Юнги. — Я подожду тебя в кафе, знаешь, немного наискосок от того места, где мы договорились, а то тут начинает накрапывать дождик, а я забыл зонтик, и… — Я не приду, — говорит Чимин тихо-тихо, но Юнги все равно слышит и замолкает. — Почему? — спрашивает он тоже тихо и как-то сразу строго. — Я… не могу… — Чимин вдыхает воздух, чтобы не дать слезами пролиться в голос, на секунду замолкает, — Мне… нам… — Чимини, — ласково зовет Юнги, — У тебя что-то случилось?       Чимин поднимает лицо вверх, смотрит на яркий свет белой лампы в ванной, надеясь, что слезы как-нибудь закатятся назад, снова пропитают глаза и не прольются на щеки, но слезы не слушаются, пробираются через кромку ресниц и устремляются горячими потоками по вискам и дальше, по шее, за воротник. Он изо всех сил старается не всхлипнуть, но всхлип сотрясает его горло вместе с вдохом, и Юнги, конечно, его слышит. — Чимин! — кричит он в трубку. — Скажи мне, что случилось? Что? Мама? Чимин! Просто скажи мне, малой… — Просто… — Чимин в который раз тает от этого «малой», улыбается сквозь слезы и набирает полную грудь воздуха. — нам нельзя больше встречаться, Юнги. Прости. Нам нельзя было с самого начала, но я… — Эй, — зовет откуда-то с той стороны сотовой связи, с шумного Мёндона Юнги, и в его голосе тревога переплетается с неверием, — Подожди, Чимини, подожди. Хочешь, я приеду? Подожди немного, я приеду, скажи мне свой адрес… — Нет! — кричит Чимин и сам пугается, зажимает ладошкой рот. — Нет, Юнги. Просто… давай, просто, забудем, и… не будем…       Голос Чимина предает его. Впервые, наверное, в жизни, и вместо продолжения трубку обжигает только больной надрывный вой. Чимин хочет быть серьезным, он просто хочет сказать, что им не следует больше встречаться, что его семья против, и что все равно у этого нет никакого будущего, и что Чимин все равно скоро уедет… и… все равно… из этого ничего-ничего не получится… но слова эти тонут в каком-то горловом спазме, и Юнги слышит только болезненный сдавленный вой, от которого мурашки по коже.       Чимин сбрасывает звонок. Отключает телефон. Кладет его снова в шкафчик, за полотенца.       Ну вот и все.       Чимин знает, что будет дальше. Они с Сокджином вчера повторили весь порядок десять, наверное, раз, обсудили все детали, пока дядя уезжал в больницу к матери, чтобы оплатить какие-то там счета. «Потому что вы оказались разумными молодыми людьми, племянники», — сказал он перед отъездом, — «и с вами приятно иметь дело. А потому я могу подумать о серьезных инвестициях».       И теперь Чимину нужно только пойти туда и сделать то, что от него зависит. И Сокджин сделает то, что зависит от него.

***

      Юнги слышит, что вызов сброшен, набирает номер еще и еще раз, но натыкается на «Телефон абонента выключен», и просто злится. — Ну, знаешь, малой, так меня еще никогда не кидали, — фырчит он. — Думаю, тебе придется объясниться. Так… кто может сказать мне адрес Чимина? — Хосок, — кричит он в трубку через минуту, уже останавливаясь перед светофором. — Мне нужен адрес Чимина.       Хосок почему-то смущается, отвечать не торопится, а потом бормочет: — Почему я должен его знать?       Юнги вздыхает. — Слушай, Хосок, ваши эти детсадовские страсти с вашими этими детсадовскими играми в конспирацию страшно умиляют, но сейчас не до того, вот правда. Спроси у Тэхёна, он ведь, наверняка, рядом с тобой. — Он… Сейчас… — Хосок как-то комкается сразу в интонации, сдувается, как воздушный шар, и кричит куда-то — Тэхён-а…       А потом Юнги слышит, как невнятный фоновый шум усиливается, будто кто-то подошел к водопаду, и Хосок снова зовет: — Тэхён-а, скажи адрес Чимина.       Шум стихает, и тэхёнов голос что-то бормочет, то усиливаясь, то стихая, и Хосок обещает прислать и отключается.       Юнги ошалело смотрит на телефон, пока не квакает сообщение с адресом от Хосока, а потом, пока ждет зеленого сигнала у следующего перехода, вбивает ответ, улыбаясь экрану телефона так ехидно, как только способен: «И у меня к тебе теперь три вопроса, Хосок: 1.Тэхён был в душе? 2.Тэхён был в твоем душе? 3.Когда ты собирался сказать своему лучшему другу Юнги, что спишь с Тэхёном?» И сворачивает на тротуар, огибающий гору Намсан.

***

— Итак, — дядя широким жестом раскрывает руки, приглашая Чимина в объятия, — этот момент наступил. Это главный момент в твоей жизни, сынок. Ты сделал правильный выбор. — Я не делал выбор, — мрачно говорит Чимин, комкая оборки на рукавах своей грубой рубахи в маленьких кулачках. — Вы сделали его за меня.       Сокджин наблюдает за братом, и чувствует, как горечь растекается по горлу: он такой хрупкий сейчас в этих черных льняных складках, такой беззащитный. Трудно себе представить, что внутри этого нежного существа таится огромная сила. — Дядя, — нарушает он неуютную тишину, которая установилась после последних слов Чимина. — А если человек, которому дана сила, так никогда и не решится ее применять в магии, что с ней будет? Куда она денется? Во что выльется? — Ну… — дядя останавливается и, видно, отвечать не хочет, что-то там себе прикидывает, обдумывает, — … думаю, сила все равно себе выход найдет. У кого-то она выливается в какой-то талант, способности, у кого-то усиливает определенное чувство, не знаю… Но должны ли мы тратить данное нам богатство так непрактично, правда же? Это глупо, думаю, вы со мной согласитесь…       В глубине дома звякает колокольчик. — Я встречу, — почти шепчет Сокджин и выходит в холл.       Намджун запыхавшийся, весь мокрый, и капли дождя сделали его вельветовую куртку пятнистой, а волосы — сырыми и поникшими. Он смотрит на Сокджина так, как смотрит, наверное, жертвенное животное на того, кто входит в овчарню, чтобы заколоть его для ритуала жертвоприношения: обреченно и все-таки с надеждой.       Сокджин оглядывает его смазанный в дожде силуэт и не решается впустить. Смотрит в эти большие глаза, ловит этот растерянный и болезненный взгляд, и думает, что надежда — все-таки, самое подлое из чувств, потому что остается до последнего даже тогда, когда это бессмысленно и проще было бы смириться и не растягивать процесс гибели. И все-таки она остается до конца. Зачем? Кто придумал, что с надеждой до самого конца — легче? — Если я просто уйду… — спрашивает Намджун одними губами. — Уходи, — кивает Сокджин, оглядываясь на камеры. — Беги отсюда и никогда сюда не возвращайся.       Камеры мигают красной лампочкой, и дядя наверняка сейчас наблюдает за ними.       И в подтверждение его мыслей, за спиной раздается голос дяди: — Ну наконец-то, господин Ким, мы вас уже заждались. Темные силы не любят ждать, мы уже говорили с вами об этом, правда же?       И Сокджин отступает, пропуская Намджуна в дом.

***

      Чимин начинает петь, когда костер в большом железном блюде набирает свою силу, разгорается, ползет по небольшим красным осиновым кольям, лижет их и потрескивает от удовольствия. Он голоден — это читается в каждом отсвете пламени, он жаждет получить свое.       Чимин начинает петь, и Сокджин, отступивший бессильно в темноту портьер, делает шаг вперед и, против своей воли, касается мизинцем ладони Намджуна. Тот хватается за него, как за спасательный круг, и сжимает: у него горячая дрожащая ладонь и полные животного страха глаза.       Тень дяди, вырастающая за пламенем на белой стене, такая зловещая и давящая, что голос Чимина тоже вздрагивает, но он продолжает петь своим высоким, чистым, тонким голосом.       Латинские слова, которые дядя произносит, подкидывая в огонь пучки сухой полыни, звучат на фоне тонкого голоса Чимина инородно, некрасиво. Сокджин знает, что дядя сейчас обращается к своему богу, заискивает перед ним, просит принять от него в дар душу мальчика, готовую перенять от своих предков всю их силу и способности. Что он просит своего бога научить этого ребенка особому дару — умению управлять людьми, их чувствами и их жизнями, умению управлять стихиями и материальным миром, умению врачевать и губить, умению быть наместником этого бога на земле, быть его служителем.       Чимин поет, и дядя ходит кругами по комнате, то и дело кладет на алтарь свои руки, что-то шепчет, что-то — произносит в полную силу.       Намджун дышит редко, осторожно, затаенно, он сжимает пальцы Сокджина так, что больно обоим, но не может отпустить.       «Что я наделал, что же я наделал? — выедает его изнутри. — Это же не я, это все — не я, не мое, мне никогда ничего такого не было нужно… И Юнги… Он не был никогда мне нужен, кажется… Почему никто меня не остановил?».       Намджун поворачивается лицом к Сокджину.       «Почему он меня не остановил?» — проносится в его мозгу.       Огонь разгорается.       «Почему?»       Пламя лижет колья осины в металлическом блюде.       «Почему он не останавливает сейчас?» — Чимин, — зовет дядя.       Чимин вздрагивает, делает шаг назад, смотрит на гладкий стол в центре комнаты, и его глаза заполняются слезами. — Раздевайся, Чимин, — голос дяди дрожит от злости и нетерпения, и он шагает к племяннику и дергает его за рукав.       И Намджун срывается с места. — Стойте! — кричит он, загораживая Чимина своей спиной, — Остановите всё! Я не хочу! — Поздно, молодой человек! — шипит дядя, пытаясь отодвинуть Намджуна рукой, хватает одну из свеч и тычет ему в лицо, опаляя челку. Намджун хватается руками за лицо, сгибается пополам, отшатывается, и слышит, как кричит Чимин, взвизгивает, как подскакивает взволнованно Сокджин, наклоняется, пытаясь заглянуть в его лицо, как Чимин снова кричит, и как дядя, бормоча какие-то страшные проклятия, тащит Чимина за руку через Намджуна, через склонившегося Сокджина к большому гладкому черному столу.       Чимин кричит еще раз, и в этот момент почему-то становится сразу светло.       Намджун не понимает, откуда вырвался этот пучок света и высветил в комнате каждую грань, но от этого света комната снова становится совсем не такой пугающей — просто помещение, загроможденное самыми разными странными предметами и тонущее в дыме от свечей.       Зато Сокджин понимает, откуда свет: он смотрит, как распахивается входная дверь, одергиваются портьеры, и в дверном проеме возникает худая и сутулая фигура мокрого как мышь Юнги, и почти такого же злющего, судя по играющим на щеках желвакам. — Извините, ммм — он оглядывает комнату, злясь на то, как глаза со свету медленно привыкают к темноте, — А можно мне… поговорить с Чимином?       Дядя оборачивается, на его голос резко оборачивается Чимин, вырываясь из цепких рук: — Юнги?       Юнги, разглядев того, кого искал, облегченно выдыхает: — Я не знаю, что тут у вас происходит… вы, наверное, спектакль репетируете? …или что? … извините, если помешал… но… тебе не кажется, что нам надо поговорить, малой?       Чимин стоит и смотрит на Юнги.       И улыбается.       И какие там страшные латинские заклинания, если сильнее ощущения, чем от действия слова «малой», произнесенного любимым голосом, он ничего в жизни не испытывал! — Выйдите вон, молодой человек — ревет дядя и снова хватает Чимина за плечо. — И закройте за собой дверь!       И он толкает Чимина на стол. Тот валится, больно ударившись коленом о столешницу, вскрикивает, и Юнги бросается к нему, вцепляясь дяде в черный рукав. — Эй, что вы делаете, — кричит он, пытаясь отпихнуть мужчину от стола, протягивает руку к Чимину, но у дяди глаза полубезумные, он бьет Юнги кулаком в живот и снова поворачивается к племяннику: — Ты готов, Чимин? Час настал!       И одним движением разрывает на нем рубашку, оголяя плечи, нежную кожу груди, живот. Юнги взвывает от боли, ударяется спиной об алтарь и какое-то время стоит, согнувшись, схватившись за живот, но слышит, как кричит снова Чимин, и резко расправляется. Думать некогда, и он просто впечатывает кулак в лицо мужчины, стирая его хищную улыбку кровавым пятном. — Не знаю, чем вы тут занимаетесь, — снова говорит он, тряся рукой, которую ломает от боли, — но мой малой в этом больше не участвует. — Темные силы не позволят тебе уйти просто так, змееныш! — кричит дядя вслед Чимину, который спрыгивает со стола и пытается запахнуть на себе разорванную рубаху. Сокджин выталкивает его из комнаты, следом толкает Юнги, а потом выпихивает Намджуна и закрывает дверь. — Сокджинни, нет! — снаружи раздается вопль Чимина и удар в дверь, будто кто-то приложился о нее всем своим телом. — Сокджинни, не нужно, не делай этого! — Возьми меня, — говорит Сокджин, медленно приближаясь к столу. — Меня возьми. Отпусти хотя бы Чимина. — Сокджинни, не надо! — кричит Чимини и колотит в дверь. — У него кровь Юнги, пожалуйста! — Зачем ты мне? — смеется дядя зловеще. — Ты — бездарность, огрызок великого рода! Тебе ничего не досталось из того, что умеет… мог бы уметь Чимин. В тебе нет и десятой части той силы.       Он устало отмахивается и идет к столу, на котором разложены по кругу предметы. — Все, что ты можешь, — смеется он, — это перебирать травки и снимать глупые сглазы и порчи. Мелкое мошенничество, детский лепет. Ну вылечишь ты пару мозолей… На это не тратят великие силы, по таким пустякам не беспокоят Темного бога. — Там кровь Юнги, Сокджин, пожалуйста, — плачет за дверью Чимин и продолжает колотить.       Сокджин делает нерешительный шаг к столу, и дядя перехватывает его взгляд, усмехается, сам шагает к столу и хватает носовой платок, измазанный в крови. — Значит, это — тот самый Юнги? — он оскаливается, подносит платок к лицу и вдруг его озаряет мысль. — Что ж, он забрал у меня надежду, и я заберу у него то же самое!       И бросает платок в огонь.