Кенгурёныш

— Почему тебе звонил Юнги и спрашивал адрес Чимина? — интересуется Тэхён, выходя из душа и вытирая голову полотенцем. — Спасибо, что позволил воспользоваться твоим душем, хён. Это «кофейное происшествие» там, в кафе… я его не планировал, хаха! Если бы не ты и не твоя квартира неподалеку, пришлось бы светить мокрой кофейной толстовкой через весь город.       Хосок стоит, смотрит на него, и снова взгляд цепляется за родинку на кончике носа, за кромку неправильных губ, изгибающихся так дерзко, что хочется поймать их по очереди — сначала одну, потому другую — своими губами и мягко посасывать, пока из них не польется стон. Хосок снова ловит себя на желании дотронуться собственными губами до губ Тэхёна. И это все так неправильно, и он всего этого тоже, да, не планировал… И ему, вообще-то, нравился Чонгук… И ради этого все и было…       Но от этих всех мыслей совсем не плохо, а даже хочется улыбаться — постоянно улыбаться, и, желательно, Тэхёну. — Я не знаю, — улыбается Хосок Тэхёну и смотрит на то, как мокрые пряди волос беспорядочно рассыпаются по его голове. — Хочешь чаю?       Тэхён пожимает плечами: — Да я не особо люблю чай. — Тогда я могу предложить тебе рамен. Еще могу предложить тебе пиццу, ее заказать можно. Еще могу… — Нет, спасибо, — Тэхён натягивает тонкий фисташковый свитер и возвращается в ванну, снимает со стены фен, включает и тонет в его напыщенном гуле. — Еще что… можешь? — Еще… — Хосок смотрит, как поток теплого воздуха подбрасывает волосы Тэхёна, как они мечутся вокруг его лица, и сглатывает так вязко, что, кажется, не избавься он от этого комка в горле, ему и дышать будет нечем.       И дальше происходит непонятное: он слышит сквозь гул «Еще поцеловать тебя могу» и не может понять, кто это сказал, потому что Тэхён стоит, у него рот закрыт, но зато глаза распахнуты так, что хоть сейчас фотографируй и на страницы манги засовывай, и Тэхён совершенно точно этого не говорил. И сам Хосок тоже не говорил, совершенно точно, во всяком случае, не планировал.       Тэхён выключает фен и медленно опускает руку. — Что? — переспрашивает он нерешительно. — Я немного не расслышал… Что ты можешь еще?       В его глазах какое-то непонимание или неверие, и он не верит, боится поверить, что он слышал именно это, но он слышал, и как теперь быть?       А Хосок, опять совершенно не планируя этого, повторяет тихо: — Поцеловать тебя могу… хочу… можно?       Но Тэхён молчит. Он просто смотрит на Хосока — в глаза смотрит, его губы даже не вздрагивают, будто он отвечать и не собирается. — Эм… — Хосок не знает, куда себя деть, ему стыдно, и он боится, что напугал ребенка, и уже чувствует себя отъявленным педофилом и еще невесть кем, — Тэхён? — А? — Тэхён вздрагивает, — хён?       И Хосок думает, что он так пытается «включить дурачка» и сделать вид, что не расслышал, но Тэхён снова о чем-то задумывается, а потом открывает рот, размыкает свои удивительные, странные, смешные в своей улыбке губы, и медленно произносит: — Хён, я… думаю, мне показалось, конечно, безусловно, показалось, я такой глупый… и слушал тебя кое-как, и… ты, наверное, будешь надо мной смеяться, потому что… мне показалось, что ты сказал… что… ты сказал… что… — Могу я поцеловать тебя, Тэхён? — повторяет Хосок очень четко и делает шаг к мальчишке.       Тэхён смотрит испуганно, как-то, как загнанный в уголок зверек, а потом Хосок наклоняется к нему, и его губы близко-близко, и он уже закрывает глаза, но Тэхён вдруг зажимает рот обеими ладошками и отскакивает в сторону, к самой душевой кабинке таким прыжком, что только чудом не пробивает полупрозрачную пластиковую душевую загородку.       Хосок смотрит на него недоуменно, потом мрачнеет и в глазах его появляются первые капли обиды. — Если ты не хочешь, можно было просто сказать об этом, — говорит он медленно, отводя глаза, — нечего так меня шугаться. Я же не насильник какой-то. Тем более, я спросил разрешения… Ты не хочешь, Тэ? В этом дело?       Тэхён стоит и мотает головой. — Хорошо, — Хосок выдыхает с облегчением. — Тогда что? Ты меня боишься?       Тэхён улыбается, мол, глупости какие, но снова головой мотает. — Может, просто скажешь, что тогда? — Я… — Тэхён краснеет разом, как монахиня у статуи Давида, и бормочет, намеренно не глядя на Хосока, а с преувеличенным вниманием разглядывая шкаф, — я не умею… не целовался никогда…       Хосока сносит с места, он готов поклясться в этом! , настоящим ураганом, потому что он и сам не может понять, как оказывается у стены с прижатым к ней Тэхёном. — Я научу тебя, — шепчет он, нежно оглаживая ладонью его подбородок, отчего у Тэхёна глаза становятся еще больше, а губы приоткрываются в изумлении, — научу тебя целоваться, малыш.       И легко-легко касается его верхней губы, прищипывает ее двумя губами, а потом переходит на нижнюю. Тэхён замирает, закрывает глаза, а потом, когда Хосок на секундочку отстраняется, чтобы посмотреть на его лицо и найти глазами ту самую задорную родинку на кончике носа, приоткрывает один глаз нетерпеливо, мол, чего ты остановился, хён? , и Хосок целует его уже глубоко и по-настоящему.       Воздух в квартире наполняется тяжелым дыханием, вздохами, полустонами, и Хосок пьет эти минуты, смакуя каждую, и думает, что готов стать самым великим кинорежиссером, только бы запечатлеть этот момент навсегда.       Но Тэхён вдруг отстраняется, начинает выпутываться из объятий, возиться, и Хосок нервничает: — Что случилось, Тэхённи? — М-м-мне надо… — Куда? — Хосок недоумевает: все, вроде бы, было хорошо, и тут вдруг… — В туалет, — и Тэхён снова краснеет, опускает глаза. — Мне срочно надо в туалет.       Хосок смотрит на то, как он нервно сжимает и разжимает пальцы на ладони, а потом видит внушительно выпирающую выпуклость на его штанах и на его лице разъезжается улыбка. — Тэхённи, — зовет он лукаво, — ты хочешь в туалет? — Да, то есть… — Тэхён чешет затылок и отворачивается, переминается с ноги на ногу, краснеет еще сильнее, — не хочу, но мне надо…       Хосок подходит ближе, а потом шепчет ему на ухо: — Но я не могу тебя отпустить, Тэхённи, — и кладет ему руку на пах, — Я буду очень скучать.       И Тэхён со стоном прячет лицо в ладонях.

***

      У Намджуна в жизни было много вещей, которые он очень хотел. И почти всегда он это заполучал. Либо шел и покупал, либо добивался любыми честными и нечестными способами. И Намджун всегда знал, что значит выражение «очень хотеть». Ему казалось, что знал.       Но сейчас, стоя перед этой самой дверью, он понимает, что все и всё, что он хотел до этого момента, — абсолютно безразличные ему вещи, и он готов отдать это всё и даже больше, чтобы исполнилось одно-единственное его желание: чтобы Сокджин оказался по эту сторону двери.       А не по ту.       Он смотрит на то, как Чимин колотит в дверь, смотрит на то, как недоуменно хмурится Юнги, и просто держит Чимина поперек талии, даже не пытаясь оттаскивать, и думает-думает-думает, привычно генерируя варианты, как заполучить максимально быстро то, что ему сейчас очень хочется. В том, что он это получит, Намджун даже не сомневается. Вопрос только в средствах достижения цели, но Намджун — беспринципная и аморальная дрянь, и он пойдет на все, чтобы получить то, что хочет. Его мозг привык уже к подобным мозговым штурмам, и потому привычно выдает один вариант за другим. Например, подбрасывает каверзный вопрос: а что это за комната, в которую их выпихнул Сокджин. Намджун оборачивается, осматривается и понимает, что никогда здесь не был, и все прошлые раз входил в черную комнату через совсем другую дверь.       Он открывает, было, рот, чтобы озвучить свое озарение Чимину, но потом передумывает, кидает взгляд на Юнги, тот смотрит на него недоуменно и вдруг понимает его. Наверное, впервые в жизни, Юнги действительно понимает взгляд Намджуна и читает его правильно.       Видимо, потому что очень хочет.       Понять.       И прочитать.       И Намджун аккуратно делает шаг вправо, потом еще один, и, оставаясь незамеченным, шагает в длинный темный коридор, пробирается по нему на цыпочках, открывает еще одну дверь и… оказывается в привычном холле. Ну вот, вот это вполне уже знакомый маршрут.       И он распахивает другую, незапертую, забытую впопыхах дверь как раз в тот момент, когда дядя кидает в огонь скомканный окровавленный носовой платок Юнги.       Пламя вспыхивает, разрастается так, что касается потолка, и мужчину откидывает жаром на большой гладкий черный стол. Он падает на спину, больно ударяется, и Намджун не может вымолвить ни слова, потому что видит, как огонь накидывается на одежду мужчины и выжигает ее на нем сразу всю, поглощая, как изголодавшееся хищное животное.       Комната наполняется едким дымом, Намджун хватает Джина за рукав и тянет к двери, но тот бросается к дяде. Однако, отступает назад, видя, что мужчина извивается не от боли, а от несказанного, сумасшедшего удовольствия, экстаза: — О-о-о-о, — стонет он, а на его теле пузырится, сгорая, одежда, — Я принимаю силу! Я принимаю великую силу! Возьми меня, Тьма! Возьми меня!       Сокджин оборачивается, испуганно смотрит в глаза Намджуна, и хватает его за руку. — Пойдем отсюда, Джинни, — шепчет Намджун и тянет его к выходу, — здесь можно задохнуться от дыма. Пожалуйста.       Сокджин позволяет себя увести, но оборачивается напоследок и бледнеет: остатки брюк на бедрах дяди догорают, но ему не больно — он возбужденно улыбается, гладит себя по груди, животу, и его эрегированный член подрагивает, готовый выплеснуть сперму. — Да-а-а, — вдруг изгибается и кричит мужчина, дергается и замирает, кончая с таким страшным стоном, что у Сокджина мурашки бегут по коже. — Я принимаю силу! Я принимаю своего бога!       И Сокджин не выдерживает и захлопывает дверь. — Быстро все на улицу, — кричит Намджун Юнги через коридор, и тот оттаскивает Чимина от двери, перекидывает через плечо его тонкую фигурку и выволакивает через черный вход на задний двор. Намджун с Сокджином выскакивают через переднюю дверь и перебегают через дорогу. — Я бы вызвал пожарных, — взволнованно зарывается руками в волосы Намджун. — Сокджинни, там все сгорит… И ваш дядя… — Он сказал, что все под контролем, — холодно говорит Сокджин, пристально глядя в сторону дома. — Он сказал, что все под контролем.       Чимин с Юнги, обежавшие дом, подскакивают к ним и встревоженно становятся рядом. — Я вызвал службу спасения, — сообщает Юнги, убирая телефон. — Через полчаса будут. Сегодня пробки.       И в этот момент раздается взрыв, и огромная волна огня выносит переднюю дверь. — Дядя! — вопит Чимин и кидается к дому, но его останавливает Юнги, обхватывает руками поперек тела и валит на землю. — Отпусти! — Нет, — кротко заявляет Юнги и ложится на него сверху, чтобы окончательно обездвижить. — А где Намджун? — оборачивается Сокджин, и к нему подскакивает появившийся со двора соседнего дома перепуганный сонный Чонгук, постепенно выходят соседи. — Пожар! — раздаются крики, и со стороны Пильдон-ро доносится сирена пожарной машины.       Взволнованные соседи собираются кучками, переговариваются, осматривают дом со всех сторон, но сквозь зияющий дверной проем не видно ни огня, ни дыма.       И Джин с ужасом понимает, что Намджун, скорее всего, пошел в дом. Сердце заходится, немеет язык, но Намджун появляется в дверном проеме под нарастающий звук сирен уже через минуту, весь черный от копоти, и у него на плече безвольно висит черное, обнаженное тело дяди. — Где его одежда? — подскакивает врач из службы спасения, и тут же подбегают еще двое с носилками, перекладывают тело дяди и уносят. — Выгорела, -выдыхает Намджун и садится на тротуар. — Странно, но кожа даже не обгорела, — качает головой врач. — Он… умер? — спрашивает осторожно Сокджин, садясь рядом с Намджуном. — Нет, — врач улыбается. — Отравился дымом, потерял сознание, возможно, потребуется долгая реабилитация… Но он выживет. Думаю, выживет. — Полностью выгорела только одна комната, — сообщает, выходя из дома, пожарный. — Даже странно, почему огонь не распространился на весь дом… Поехали, здесь нам делать нечего. — Я же говорил, — грустно ухмыляется Сокджин, — у дяди все под контролем. — А как же Юнги, — подползает на коленках закутанный в покрывало, притащенное Чонгуком, Чимин. — Хён, а как же Юнги? Дядя ведь успел бросить платок в огонь, да?       Сокджин оборачивается на Чимина, скользит взглядом по его лицу, этому лицу ребенка, расстроенного, перепуганного, растерянного и потерявшегося в этом мире, и резко прижимает его к себе, обхватив за шею. Чимин утыкается в плечо брата и замолкает. — С Юнги все будет в порядке, Чимини, — шепчет ему в макушку брат. — С ним все будет хорошо. — А с кем будет не в порядке? — Чимин слишком умный, чтоб так быстро успокаиваться. — Хён… — Муж соседки Ли будет не в порядке, — улыбается Сокджин. — Он уже не сможет так наслаждаться соджу, как раньше. — Ты подменил платок? — ахает Чимин и отстраняется, смотрит на брата изумленно. — Когда ты успел?       Сокджин опасливо косится в сторону Намджуна, который о чем-то разговаривает с полицейским, и шепчет: — Давно уже… Как только мы принесли этот платок из того кафе. — Хён, я… спасибо… — Тс-с-с! — шепчет Сокджин и улыбается, глядя на приближающегося Юнги. — Я сделал это не для тебя. Я сделал это ради Намджуна. — Малой, — зовет Юнги, приближаясь. — Мы можем поехать ко мне.       Сокджин склоняет голову к плечу и рассматривает недавнюю потенциальную жертву черного колдовства: — Не хочешь познакомить меня со своим парнем, Чимини? — Мин Юнги, — представляется Юнги и чуть склоняется. — Я имею в виду, все мы. Все мы можем поехать ко мне. Места хватит. Вам нужно помыться и поспать. — Хён, — зовет Намджун, приближаясь. — Может, поедем ко мне? — Нет, — качает головой Сокджин и берет Намджуна за руку, поднимается. — Мы останемся дома. Да, Чимини?       Чимин кивает. — Я останусь с тобой, — заявляет Юнги и кладет Чимину руку на плечо. — И останусь до тех пор, пока ты мне… все вы… не расскажете, что за хуйня тут только что произошла.