Кенгурёныш

— Плоть, взятая от плоти силой магии, может уйти только двумя путями: быть предана огню и получить новую жизнь, либо быть развеяна по ветру или по воде, так сказать, утилизирована по причине неиспользования. Первое означает, что ты одержал победу над силой и приручил ее, а второе — что ты показал силе ее невостребованность для тебя, что, честно сказать, так себе поступок, потому что терпеть такое долго Тьма не будет и однажды подсуетит тебе какую-нибудь пакость. В черной магии — как в любом серьезном деле: либо взялся за гуж и иди до конца, либо вообще не суйся.       У Сокджина после душа волосы мягкие, чуть вьются на кончиках, и он сидит в глубоком кресле гостиной, в домашнем свитере и спортивных штанах, и Намджун слушает его внимательно, слушает, и взгляд отвести не может от него ни на секундочку. — Брат хочет сказать, что нельзя призвать магию и передумать, взять материал и не использовать его по первоначальному назначению, — это минус тебе как магу, и Высшие Силы такого не прощают, — поясняет Чимин. — То есть, вся та ахинея, которую ты вчера пьяный булькател мне по телефону — это правда? — уточняет Юнги у Намджуна, откупоривая еще одну банку крепкого пива. — Извини, но мне нужно много спиртного, чтобы все это переварить. — Вчера я решил открыться Юнги, — смущенно говорит Намджун, — объяснить все, попросить прощения, но не решился, потом даже выпил для храбрости, но все равно храбрости хватило только на звонок.       Мальчишки взбудоражены, они провели остаток ночи, прибивая на место вынесенные взрывом двери, заколачивая их до поры, когда у них будут силы и желание снова войти в эту комнату.       Никто не хочет спать — все наелись пиццы, которую доставил оперативный Чонгук, и теперь сидят в креслах и пытаются разобраться в том, что же все-таки произошло в итоге и чем это для них чревато. — То, что он бросил в огонь платок и активировал этим магию, — понятно, — загибает пальцы Чимин. — То, что сила ответила на зов того, кто накормил огонь, — тоже понятно. Значит, выходит, дядя принял силу на себя и. это значит… а что это значит? — Знаешь, что мне покоя не дает? — чешет Намджун переносицу. — Почему дядя не сделал тогда этого раньше? Почему раньше не принял силу на себя?       Сокджин мрачнеет. — Сила передается от мужчины к мужчине младшему из рода, они наиболее сильны и могут ее принять и с нею совладать, — поясняет он. — Дядя был старшим, и он был слишком слаб, так что принять силу для него было рискованно. — И что теперь с ним будет? — спрашивает Юнги. — Премерзкий старик, извини, малой, но что есть — то есть, хоть он тебе и родственник, но все равно мне как-то тревожно за него. — Результат трудно предположить, — пожимает плечами Сокджин. — Нужно ждать его полной реабилитации, и потом увидим, к чему в итоге все это привело.       И тут он вдруг встает и кидает взгляд на часы. — Чимини, одевайся, — говорит он встревоженно, будто только что вспомнил о чем-то, — Нам нужно повидать маму.

***

      Когда Тэхён с Хосоком просыпаются в квартире у Хосока в обнимку на незастеленном диване, у Тэхёна выражение лица такое, что Хосок первое, что делает, резко хватает его за плечи и прижимает к себе. — Только попробуй! — говорит он. — Куда уже намылился?       Тэхён что-то там пыхтит в плечо Хосока, бурчит, но головы не поднимает. — Я же вижу по глазам, что ты уже собрался стартануть, — смеется Хосок, — меня не проведешь! Что там у тебя опять за проблема?       Тэхён замирает, дергается слабо, потом снова замирает и молчит, просто дышит в плечо. — Так, Тэхённи, — говорит Хосок ласково успокаивающе, — Мы вчера, вроде, со всем разобрались, так?       Тэхён кивает, елозя челкой по футболке Хосока. — Подними лицо и посмотри на меня, — просит Хосок.       Тэхён замирает, сжимается, а потом мотает головой. — Тэхён, — зовет Хосок, — посмотри на меня.       Тэхён нехотя поднимает лицо, у него плотно сжаты губы, и он, кажется, дышит только через нос, потому что сопит, и уже весь совсем красный. — Тэхённи, — Хосок ласково гладит пальцами его щеки, трогает лицо, и под подушечками его пальцев, кажется, румянец расцветает еще больше, — Мы же вчера уже обсудили это, помнишь? Ну… после того, как я помог тебе… с твоей проблемой… помнишь?       У Тэхёна новый прилив красной краски на щеки, аж глаза начинают слезиться, и он пытается снова спрятать лицо у Хосока на груди в складках футболки, но тот не дает, держит ладонями за подбородок и заставляет смотреть на себя. — Тэхённи, — говорит он строго, — скажи хёну, что у тебя опять за проблема?       Тэхён вздыхает и мычит, не разжимая губ: — Жубы… — Что? — Хосок начинает понимать, и улыбка разъезжается по его лицу, будто кто-то раздвинул шторы и впустил солнышко в комнату. — Жубы… жубы надо пошысьчичь… — мычит Тэхён. — Господитыбожемой! — стонет Хосок, заваливает Тэхёна на кровать и целует разом, сильно, настойчиво проникая сразу языком в его рот и вылизывая его так глубоко, с таким наслаждением и так яростно, что Тэхён дергается-дергается пару раз, а потом расслабляется, сникает, но уже через секунду отвечает с такой готовностью и так постанывает, что Хосок мысленно констатирует, что, судя по единственному вчерашнему эпизоду обучения, учитель из него, в принципе, неплохой.       Из квартиры они выбираются ближе к полудню. И сразу решают навестить Чимина, потому что со вчерашнего звонка Юнги ни Чимин, ни сам Юнги в зоне действия сети не появлялись. Хосок попробовал позвонить Намджуну, но тот тоже присутствием в сети не баловал, так что единогласным обеспокоенным «за» решено было ехать к Чимину домой.

***

      Тэхён видит следы пожара и разгром у парадного входа и врывается в дом, распахивая и без того на соплях держащуюся дверь, и снова вырывает ее с мясом, в результате чего она красиво и с грохотом ложится на герань. — Ох, — у Тэхёна от неожиданности глаза круглые, он разглядывает ручку от двери, оставшуюся в руке, и беспомощно оглядывается на Хосока, у которого вид немного ошарашенный, и он, в поисках правды и справедливости, устремляется в дом, втягивая Тэхёна за собой.       Картина, которую застают они в доме, ничего совершенно не проясняет, а, наоборот, загадок добавляет, потому что посреди гостиной на большом диване среди жуткого разгрома и перевернутых стульев сидят, почти в обнимку, положив друг другу головы на плечи, и мирно спят Юнги и Намджун. — Охуеть, — не сдерживает эмоции Хосок.       Тэхён согласен.       Юнги вздрагивает под их взглядами и просыпается. — О! — кивает он, натирая глаза спросонок, — Вы как раз вовремя! Нам понадобится свежая рабсила.       Намджун тоже просыпается, потягивается, потом поднимается с дивана следом за Юнги и командует: — Ты, тогда, здесь доделывай, а я — на кухню.       Юнги кивает и принимается стаскивать шторы с окон. — Ммм, — Хосок оборачивается на Намджуна, скрывшегося на кухне, — И что тут у вас происходит? Я, понимаешь, Юнги, должен спросить, хоть тебе и кажется, что все очевидно. Но, вообще-то, нет.       Юнги оборачивается, о чем-то задумывается, потом выдает: — Тут вчера был пожар.       Хосок кивает. — Тут вчера, вообще-то, много еще чего было, но остальную ересь я тебе даже пересказывать не возьмусь. Помогать будешь?       Куда Хосоку деваться, и Тэхён отправляется на кухню за дополнительным инвентарем.       В кухне у большого шкафа стоит, замерев, Намджун, и что-то разглядывает на полках. У него в руках дастер, тряпка, губка и, на всякий случай, пылесос, и он полон решимости, вот только не знает, с чего начать. — Я бы кухню не трогал… — вежливо трогает его за плечо Тэхён, — Сокджинни-хён очень не любит, когда кто-то трогает его баночки. И вообще открывает его шкаф. И вообще заходит на его кухню.       Намджун оборачивается и кивает. И снова задумывается. — Мы же можем сначала навести порядок во дворе, правда? — с надеждой в голосе смотрит он на Тэхёна. Тот пожимает плечами: — Там дверь… она выпала… совсем… — О! — Намджун поднимает палец к верху и отправляется делать то, что у него получается лучше всего — тратить деньги.

***

— Словно поменялись местами, — говорит Сокджин, когда они с Чимином возвращаются из клиники и устало усаживаются на скамейку во дворе, наблюдая, как нанятые Намджуном специалисты устанавливают новую дверь и новые окна заодно. — Мама и дядя. Кажется, всё ее сумасшествие вдруг вытекло из тела и влилось в его. Я смотрел, и мне казалось, что все это я уже видел — привязанные руки, стянутые ремнями ноги, стеклянные застывшие глаза. И, знаешь, он все твердит что-то, непонятное… кажется, на латыни… — А мама? — осторожно спрашивает Чонгук. — А мама… — лицо Сокджина светлеет — она, кажется, стала такой, какой была — строгая, красивая, спокойная… только волосы седые… — Она впала в кому, — вдруг резко говорит Чимин. — Врач сказал, что нам не стоит на что-то рассчитывать…       Намджун вздыхает, расплачивается с работниками и, проводив их машину, осматривает новую красивую деревянную дверь. — Тебе не стоило, Джуни… — Я… — Намджун смотрит на то, как подрагивают длинные пальцы Сокджина, сжимающие ладошку Чимина, который уже медленно моргает словно в полусне, и ему становится вдруг так тоскливо, словно всё это — его собственное, родное, и кто-то вознамерился все это вдруг отобрать. — Я хочу… очень… пожалуйста, позвольте мне…       Сокджин кивает и прижимает к себе Чимина.       Юнги выходит через минуту, уводит Чимина в дом, потому что Хосок с Тэхёном уже полчаса препираются в кухне шепотом, а чонгуков мелкий перерыл весь гардероб, доказывая, что у всех уважающих себя волшебников метла должна храниться в гардеробе. И Юнги нужна помощь хозяев дома, чтобы как-то все это разрулить.       Он усаживает Чимина в кресло и детально, методично рассказывает ему, что удалось спасти из комнаты, а что пришлось выкинуть, а Чимин смотрит на него, смотрит… кивает, кивает… и впервые в жизни чувствует, как его обволакивает какое-то незнакомое чувство.       Спроси, какое это чувство на вкус, и Чимин скажет — мятное.       Спроси, какой у этого чувства запах, и Чимин скажет — лавандовый.       Спроси, какое это чувство наощупь, и Чимин скажет… как мягкая мохнатая голубая толстовка со смешным кенгурёнышем на рисунке.       Наверное, пройдут годы, прежде чем Чимин узнает, поймет, поверит, что это чувство — оно настоящее, и оно вполне существует в этом мире, пусть и не каждому дано распробовать его на вкус. У него красивое название — «безопасность», и с ним трудно сжиться, потому что привыкаешь к нему, влипаешь в него намертво, и без него уже никак. — Мне как-то непонятно, — ежится Чимин сонно, — Я не знаю, что делать дальше. Я же ничего больше не умею, правда… Учился я тоже кое-как, а теперь… вот этим вот всем… я больше не хочу заниматься. Ни за что. — Ну, для начала, тебе нужно учиться, — Юнги берет в руки его ладони, гладит большими пальцами мягкие подушечки мизинцев, шепчет ровно, уверенно, успокаивающе. — Может, пойдешь учиться на психолога? — У тебя, Чимин, хороший голос, — говорит Намджун, проходя мимо и доставая аптечку из шкафа: судя по плетущемуся позади него Хосоку, без травм не обошлось. — Ты можешь петь. — Он может еще танцевать, — говорит Тэхён, выволакивая с помощью Чонгука и его мелкого большой мешок обгоревших портьер из комнаты, — ну и вонь! Точно вам говорю! — Мы верим, воняет знатно, — смеется Чонгук. — Не, точно вам говорю, что Чимин может танцевать, — Тэхён кивает убежденно и уносится следом за Хоби встревоженно с пластырем наперевес. — Мне как-то сказали, что голос — единственная моя ценность, — смущается Чимин, — но мне всегда казалось, что петь я не особо умею… — Умеешь, умеешь, — возражает Намджун: он очищает со стен остатки сажи, но все больше склоняется к тому, что сажу придется снимать вместе со всеми слоями штукатурки. — Ну вот, видишь, значит, — Юнги улыбается, — ты будешь петь. Все, решено! — Ох, Юнги, — Сокджин улыбается, — что-то мне подсказывает, что ты еще об этом пожалеешь…       Чимин хлопает глазами, смотрит на Сокджина, а потом улыбается хитро-хитро и подмигивает брату. И Сокджин расслабляется, стаивает и в эту минуту понимает, что, кажется, все обязательно будет хорошо.       Он смотрит на ладонь Юнги, в которой утонули маленькие пальчики Чимина и даже не видны, и увлекает Намджуна на кухню, чтобы оставить ребят наедине. — Ким Намджун, — поворачивается он к Джуну, который весь в саже, и она покрывает его кожу тонким слоем, делая похожим на трубочиста, — как ты себя чувствуешь рядом с Юнги?       Намджун поднимает глаза и смотрит немного недоумевающе, а потом до него доходит, что за чувства или сомнения таятся за вопросом Сокджина, и в глазах расцветает облегчение. — Здоровым, — отвечает он, подумав. — Я чувствую себя рядом с ним здоровым. — Это хорошо, — кивает Сокджин. Потом молчит пару минут, ставит кастрюльку на огонь, достает продукты — все-таки всю эту ораву, наводящую в доме экстренно порядок, надо чем-то накормить. — А со мной?       Сокджин поднимает глаза на Намджуна и смотрит пытливо, честно, открыто, будто собрался вдруг со всеми своими переживаниями, метаниями и сомнениями, и решился задать вопрос, — А как ты себя чувствуешь рядом со мной?       Намджун подходит к нему, кладет руки на плечи, наклоняет лицо и шепчет прямо в губы: — А рядом с тобой я чувствую себя влюбленным, — и целует влажно, долго и трепетно.

***

— Маме осталось недолго, — говорит Чимин, рассматривая среди бумаг в ящике стола какие-то документы. — Врач так сказал. — Когда мама заболела, сколько тебе было лет? — спрашивает Юнги хрипло. Он сидит на диване, наблюдает, как тонкая юркая фигурка Чимина передвигается вяло по комнате, и понимает, что малой держится на честном слове, но уложить его в постель сейчас не получится — он должен привести дом хотя бы в относительный порядок.       Чимин пожимает плечами: — Ну, я помню, как она пела для меня колыбельную. И еще… я помню, как воспитатели в детском саду говорили, что она красивая. Но вообще смутно. Мама болела всю мою сознательную жизнь. С каждым годом все тяжелее и тяжелее. — А кто помогал вам раньше? — Дядя. Дядя всегда заботился о нас, и после смерти отца, когда маме становилось хуже и хуже с каждым днем, он взял на себя все расходы по ее лечению, по нашему содержанию. Правда, приезжал он редко, но платил за все, и одно время с нами постоянно жила няня. Потом Сокджинни вырос, стал совершеннолетним, и дядя постепенно перестал нас поддерживать. Теперь я понимаю, что он просто дал нам возможность почувствовать, каково это — жить без его поддержки, чтобы мы умоляли его приехать и помочь нам. — Вот мудак, — фыркает Юнги. — Вообще-то, — Чимин кладет ему руку на плечо, останавливая, — он всегда был хорошим, добрым с нами и с мамой. Но чем старше становился он, чем старше становились мы, тем он становился злее, раздражительнее и нетерпеливее. Видимо, ему хотелось поскорее стать обладателем силы. Пусть с ненужным бесплатным приложением в виде меня. — Кенгурёныш мой, — ласково зовет Юнги, садится, обнимает Чимина за плечи и укладывает головой к себе на колени. — Маленький, несмышленый. Только из маминого кармана слишком рано выпал. И потерялся, да? Не бойся, я с тобой.       У Чимина глаза медленно закрываются, но что-то мешает провалиться в сон полностью, что-то жжет на кромке ресниц, что-то будто не дает сомкнуться, мешает.       И Чимин, вообще-то, уже просто устал плакать.       Но плачет все равно.       Но теперь уже от счастья.