Кенгурёныш

      Самые честные — это вовсе не стоны. Даже за самыми сладкими из стонов, за самыми обильными слезами может скрываться притворство и фальшь. Самые честные — вот эти короткие выдохи, сквозь которые рвано пробивается голос — сиплый, надсадный, непреднамеренно обреченный, который, кажется, никто не собирался выпускать, но где-то там внутри так сладко и так счастливо, что он выбирается наружу короткими толчками и сдает тебя с потрохами.       И когда Чимин слышит себя — свой мягкий сладкий голос, выдыхаемый толчками при каждом новом погружении в него Юнги, он расслабляется, и ему хорошо, потому что знает: скрывать больше нечего. Он честен и раскрыт перед Юнги в самом главном, а все остальное — так, частности и причастности.       У Юнги мокрая челка, светящаяся изнутри улыбка, и его не было всего лишь две недели, но Чимин извелся и почти не спал, потому что спать без Юнги — это, вообще-то, невыносимо, неудобно и страшно, в конце концов. — Хён, — голос у Чимина чуть подсаженный, нежный, обволакивающий, и Юнги кажется, что он заворачивается в этот голос как в мягкое покрывало и… — Меня пригласили на фестиваль. — На какой фестиваль? — В Пусане. — В качестве кого? — Ну… петь… Помнишь, ты говорил, что я буду петь… должен попробовать и все такое… — И? — И я попробовал… — И где ты пел? — Ну, мне Хёнсан-сонбеним дал возможность спеть у себя в клубе… — Не самый лучший выбор сцены, конечно… — Но ты ведь сам там дебютировал, хён… — Ну, да… В принципе, с чего-то же надо начинать… И как тебя встречали? — Ой, так здорово! — Чимин подскакивает на кровати, кладет подбородок на грудь Юнги, и его глаза загораются, — Мне очень хлопали. И за автографами подходили… — Ну, это круто… — Ага… И много подходили говорили, что они — продюсеры… И что могут со мной работать… Думаю, ты будешь мной гордиться, хён… Меня, кстати, Тэхён на видео снимал. Хочешь, посмотреть? — Конечно, давай…

***

— Говорят, — это побочный эффект, — рассуждает Намджун, аккуратно убирая засохший край на обрезанном листке алоэ. — Ну, то, что Чимин видит кошмары, когда спит один. Я читал… ну, погуглил…       Сокджин поднимает бровь: — Ага… читал ты… — Ну да, в интернете… как-то случайно попалось… — Намджун слишком низко наклоняется к алоэ, норовя всадить себе в ямочку на щеке пару шипов. — Конечно, да, — кивает Сокджин, улыбаясь, — случайно попалось… информация на тему инициации черных магов и высвобождение силы — это же ведь для контекстной рекламы — самый сок, конечно, да… — Ладно, ну, — Намджун смущен совершенно. — Я просто погуглил, потому что хотел помочь Чимину. — Вот так, молодец, и больше никогда не хитри мне, — Сокджин проходит мимо и ставит перед Намджуном ароматно пахнущую чашку. — И что это за чай ты мне подсовываешь? — лыбится ехидно Намджун. — Надеюсь, ничего приворотного? — Ох ты боже мой, обыкновенный молочай, — фыркает Сокджин, и Намджун берет в руки чашку и с довольным видом усаживается перед телевизором. С тех пор, как Сокджин решил превратить старый дом в магазин цветов и лекарственных трав, каждая комната здесь напоминает либо клумбу, либо гербарий. Либо лавандовые фермы где-то в Провансе, как, к примеру, гостиная сейчас, куда перенесены все горшки с лавандой на время ремонта теплицы. — Хотя некоторые называют его мандрагорой… — Чего? — переспрашивает Намджун. — Сандыль, говорю, снова заходил сегодня, — говорит Сокджин громче и улыбается.       Намджун резко теряет интерес к телевизору и возвращается вместе с чашкой к Сокджину. — Что хотел? — обеспокоенно заглядывает он Сокджину в лицо. — Да так, — улыбается Сокджин смущенно, — просто зашел. Поздороваться, говорит, зашел. — Мне совершенно не нравится этот Сандыль, — бормочет Намджун и отставляет чашку на стол, обхватывает руками талию Сокджина и зарывается носом между его лопатками. — Почему же? — интересуется Сокджин и разворачивается в объятиях Намджуна, оказываясь с ним нос к носу. — Неплохой парень… — Настолько неплохой, что ты можешь бросить меня ради него? — взволнованно бормочет Намджун, целуя его родинку около уха. — Настолько неплохой? — Ты — король навязчивых идей, Джуни, — вдруг серьезно говорит Сокджин. — Нельзя же так заморачиваться на каждом своем страхе или опасении. — Я боюсь, все время боюсь, что тебя у меня заберут, отнимут, уведут… — говорит Намджун и сжимает ткань сокджиновой рубашки на талии. — С тех пор, как нашего дядю упекли в психушку во Франции, — Сокджин вытирает руки полотенцем и смотрит на Намджуна с озорной смешинкой в глазах, — а его состояние перешло в ведение его жены, будь спокоен, с его стороны нам опасаться нечего: она уж удостоверится, что решетки на его окнах надежные и крепкие. — Никогда не забуду этот скандал на похоронах вашей мамы, — качает головой Намджун. — Эта злобная тетка подумала, что вы решили прибрать к рукам его деньги! — Ох, Намджуни, — Сокджину, кажется, весело, несмотря на грустные воспоминания, — все разрешилось для нас очень удачно, тебе не кажется? Жаль, только, что маме ничем было не помочь. — Скучаешь по ней? — сочувствующе гладит его по плечу Намджун. — Каждый день, — кивает Сокджин.       И Намджун, видя, как собирается влага в уголках его глаз, торопится сменить тему на что угодно. — Но с тем скандалом, который произошел на похоронах моей бабушки, конечно, ни один скандал не сравнится. Помнишь? — Ты про то, как твои тетки чуть не подрались за право унаследовать драгоценности матери? Да, впечатлило… Но я все никак не могу забыть, как твой дед бросился в могилу, когда опустили гроб, как он рыдал и не хотел, чтобы его вытаскивали оттуда, как он требовал, чтобы его зарыли вместе с ней… — Мы похоронили его рядом с ней через месяц, — вздохнул Намджун. — Он так и не пришел в себя после того, как потерял сознание, когда гроб бабушки стали закапывать… — Надо же… я часто думаю об этом… какая любовь!       Намджун хмурится, отворачивается и решает снова сменить тему: — И все-таки, я постоянно тревожусь о том, что тебя уведут у меня… или что ты меня бросишь… поводов, думаю, было уже достаточно… — За тот китайский чайник тебя вообще следовало убить, если честно… — Не говори так, — Намджун хмурится, — я же купил тебе целых три таких, я уже реабилитировался. И не меняй тему. Ты же не бросишь меня, да? Не уйдешь? Не полюбишь другого? Я должен быть уверен… — А ты приворожи меня? — смеется Сокджин. — Присуши, да и все! И живи себе спокойно.       Намджун заливается краской и прячет лицо на плече Сокджина. — Ну ладно, я понимаю, год — это, все-таки, мало, но хоть лет через пять ты перестанешь троллить меня этим? — Никак не могу обещать, — Сокджин в обрамлении лавандовых искр смеющийся, красивый, юный, открытый до дрожи, и такой простой, что Намджуну кажется, что, когда он увидел Сокджина впервые, за той самой стойкой администратора, это был кто угодно, но только не Сокджин. — Интересно, сколько Чимину нужно времени, чтобы встретить Юнги из аэропорта? Сутки? Или они решили заехать к маме на могилу по дороге? Так ведь завтра, все вместе собирались…       Намджун тянется к его губам, мягко целует, а потом как-то мило хихикает, отчего его нос морщится, и он уже припорошен лавандовой пыльцой, поэтому отливает сиреневым. — Ты помнёшь мне растения, Джуни, — ворчит Сокджин, пытается вырваться из джуновых тисков, — ты помнёшь, в конце концов, меня! — Обязательно, — шепчет Джун, — обязательно помну… Юнги звонил мне, они заехали к нему на квартиру, что-то там Юнги хочет взять… — Угу, — смеется Сокджин и медленно спускается губами по намджуновой груди, опускается на колени, расстегивает ему брюки, — Чимина он хочет взять… и, думаю, неоднократно… а потом, возможно, наоборот, так что у нас еще много времени…

***

— Почему Тэхён с Хосоком стоят у порога уже полчаса и отказываются заходить в дом? — Потому что у Хосока к Тэхёну есть ряд претензий, и Тэхён предлагает выяснить их на улице и не нести негатив в дом, в котором, я цитирую, «и без нас его было достаточно». — Намджуни, открой задние двери, там Чонгук и одна, нет, две, ой, или три девушки, а за ним Ёнгук, и с ним тоже две… — Привет, хён! Мелкий, выставляй пироги на стол и мотай домой! — Ну не-е-ет, Чонгу-у-у-укки-и-и-и, мама разрешила мне с вами побы-ы-ы-ыть! — Здесь взрослые разговоры, будешь сидеть, уши развесив… — Оставь в покое ребенка, Чонгук, он у меня в гостях! — Спасибо, Сокджинни-хён, ты самый лучший хён в мире! — Не за что, но если ты будешь бесконтрольно таскать из тарелки чипсы, я тебя лично к маме отведу, понял? А вы, вроде, с девушками шли? — Да… это Чонгука одноклассницы… Они так просто… чтобы пироги помочь донести… — Чонгук, ты неисправим! — Да я причем? Они сами липнут! Что мне их, бить, что ли? Привет, Юнги-хён! Ты чего такой злой? — Прекрасная погодка, не правда ли? — Ого! Юнги-я, серьезно… В чем дело? — Спроси у младшего брата своего парня, Намджун, в чем дело… — Я не знаю, я просто пел и… — Ты больше никогда не будешь петь, Чимини! — О! А я говорил! — …Ты понял меня? Никогда! — Говорил же? Говорил, что ты, Юнги, еще об этом пожалеешь… — …Потому что то, что ты делаешь — это не пение! — А что? — Порнография! Конский возбудитель! Я не знаю, что! Но нельзя так поступать с людьми в зале… — Да-да, именно это я и имел в виду… — Я все понял, Сокджин, спасибо, ты был прав, спасибо, что предупредил, молодец, закрыли тему! — Юнги, ну Юнги… меня же пригласили на фестиваль… — Я сказал, что петь ты больше не будешь! Всё! Точка! — Ладно… — Никому! — Хорошо… — Вообще никому! — Ладно… — …кроме меня… — Да кто-нибудь затащит в дом этих молодоженов или нет? — Не злись, Намджуни, они уже мирятся, посмотри… — Откуда ты знаешь? — Потому что они уже сосутся на нашем крыльце минут пять, и у Хосока расстегнута ширинка, а у Тэхена расстегнуты пуговицы на рубашке… — Так, я чувствую, мы сегодня не сядем кушать! — Тихо, тихо все! — Да, заткнитесь, у Сокджина новость… — Хён? — Чимини, я не успел сказать тебе… — Тихо, блять, Хосок, ты можешь завалить свою… — Не обижай Хоби-хёна, Юнги-хён, а то я в следующий раз с тобой на игровые автоматы не пойду… — Ёнгукки, а тебе спать не пора? — Да вы заткнетесь или нет, а? — Короче, я нашел работу! Вот! - - - — Где? — Хён, а я и не знал, что ты ищешь работу… — Сокджинни просто не хотел говорить… Это в центре традиционной медицины, и там как раз… — Хён, и ты молчал? — Чимини, я просто хотел удостовериться… Там, кстати, открывается отделение парапсихологии, и… — Нет, хён, я… решил… я, наверное, буду петь… — Чимини! — Юнги, прекрати… — Ладно, потом поговорим… — Ладно… — Ладно… — А я говорил! — Да, спасибо, Сокджинни, мы помним… — Да… — Ну что, за новую работу? — За новые мечты? — За новую жизнь, да? — Да — За новую жизнь!