The Demon of the Trident

Жертва не бывает легкой, Давос, — иначе это не жертва.

© Станнис Баратеон.

      Первый своего имени ожидал, что в посмертии окажется либо в Семи Преисподних, либо в дивных залах Небесных Чертогов, ежели боги окажутся милосердны, либо — если судьба совсем улыбнётся — увидит любимую в последний раз. Но никак не ждал он, что очутится в родных стенах Штормового Предела.       Это было удивительное, но… очаровывающее зрелище.       Шквальный ветер, ударивший в лицо, заставил его замереть в оцепенении, но спустя секунду он невольно улыбнулся сквозь густую чёрную бороду, вспомнив детство, когда прятался в материнских объятиях, пугаясь стихии за стенами замка.       Когда-то он верил, что даже эти нерушимые стены может сокрушить буря. Но тысячи раз непогода обрушивалась на родовой замок — и ни разу не смогла добраться до тронного зала Дюррандонов, а позднее и Баратеонов.       Впервые за долгие годы он был совершенно трезв и ощущал странную, тихую радость в душе. Наверное, его грела сама мысль о том, что боги напоследок даровали ему хотя бы вид отчего дома — и то было счастьем.       Раскат грома заставил мужчину внутренне вздрогнуть и перевести взгляд с крепости на небо, затянутое тяжёлыми грозовыми тучами. Порывистый ветер трепал его чёрные волосы, неся с собой не свежесть, а зловещее предчувствие. Улыбка слегка поугасла — словно костерок к утру.       Кажется, он начинает вспоминать.       Роберт, медленно подойдя к парапету, в изумлении взирал на разразившуюся перед ним бурю — одну из сотен, что обрушивались на стены замка за его долгую жизнь. История, конечно, знала и бури пострашнее… но читать он, как водилось, не любил.       Внимание тотчас привлёк маленький кораблик, борющийся с непогодой.       Баратеон видел эту галею в кошмарах снова и снова, и каждый раз бессильно сжимал кулаки, взирая на сцену, страшнейшую всего, что когда-либо видели его глаза. Сердце сжалось и, казалось, провалилось в бездну, оставляя в груди ледяную пустоту.       Семеро не могли быть так жестоки.       Горделивая.       Иногда, когда вино не позволяло забыться сном без сновидений, ему снился сереброволосый ублюдок, которому он раз за разом проламывал грудную пластину, отправляя того к праотцам. Он отомстил за любимую, свершил свою месть… но ни в одном из сотен кошмаров, преследующих его с детства, так и не смог спасти своих родителей.       Почувствовав горечь на языке, он тяжело вздохнул, понимая, что не в силах отвернуться от картины перед глазами. Дух воина, закалённый боями, не позволял ему отвести взгляд.       И всё же это было больно.       Внезапно он ощутил чью-то руку на плече.       Повернув голову, мужчина увидел того, кого менее всего ожидал.       Станнис?       Ладонь брата крепко сжимала его плечо, а взгляд — с такими же синими глазами, как и у него самого — был устремлён в пучину, что стала последним пристанищем их родителей. Станнис хранил мрачное молчание, но пытался поддержать его одним лишь своим присутствием.       Похоже, он начал забывать, что в тот проклятый день, когда боги забрали их родителей, Роберт разделил горе со своим угрюмым братцем. Редко вспоминал он того, кто видел его столь сломленным. Годы, проведённые на уродливом Железном троне, стёрли слишком многое из памяти.       Или он просто не хотел вспоминать себя в час наивысшей слабости.       Обратив взгляд на неспокойные воды Залива Разбитых Кораблей, Первый своего имени неохотно признал:       Возможно, я был несправедлив к нему.

***

      Роберт стёр ладонью предательские слёзы — с каких это пор он стал таким мягкосердечным? — и мир вдруг разом изменился, будто по чьей-то прихоти. В ноздри ударил крепкий морской запах — соль, смола, мокрое дерево.       Он вдохнул его полной грудью и с горечью осознал: на прощание ему даровано увидеть родителей, ибо стоял он теперь посреди бурного моря — на судне, которое, как ему казалось, знал слишком хорошо. Или думал, что знал.       Приглядевшись повнимательнее, государь с удивлением понял: перед ним стояли не почившие мать с отцом, а брат. Станнис — мрачный, как всегда, но теперь осунувшийся, постаревший и почти плешивый. Красотой боги его обделили, щедро отсыпав её двум другим братьям, но сейчас это мало значило.       Роберт ощутил странную радость — снова видеть его. Семеро, видно, имели на то свой умысел, сводя их вновь и вновь. Наверное, они хотели ему что-то сказать… но что именно, он пока не понимал.       И тут до него дошло: судно неспроста казалось таким знакомым — это была «Ярость», флагман Королевского флота под командованием бравого старины Станниса. Впрочем… а на чём ещё плавать Мастеру над кораблями?       Роберт предположил, что в этом видении его никто не может ни узреть, ни услышать. Он был огромен, возвышаясь над матросами на голову-две, — и невозможно было бы не заметить своего короля посредь палубы, а всё же все проходили мимо.       Молча он приблизился к среднему брату. Тот стоял напротив верного рыцаря… как его там звали?       Ах да — Давос Сиворт, Луковый рыцарь!       Роберт сделал ещё пару шагов вперёд, вслушиваясь в их, казалось, важный разговор. Первым нарушил тишину сир Давос — если не считать криков матросов и шума волн, разбивающихся о крепкие борта корабля:       — Если ветер не стихнет, через день мы будем в Королевской Гавани.       — Думаешь, стихнет? — сиплым голосом поинтересовался брат с прывычно-кислым выражением на лице, будто хлебнул дорнийского красного.       — Ветер непредсказуем, Ваша Светлость.       «Ваша Светлость?.. — изумился он. — Что, во имя Семерых, случилось после моей смерти?»       Мужчина недобро покосился на брата, который, видимо, окончательно свихнулся на своём промозглом островке, если решил украсть трон у его сына. Роберт очень хотел ошибаться.       В ночи раздавались команды, крики и ругань матросов, но он более не обращал на них внимания, глядя прямо в глаза брату, которого хотел бы схватить за грудки и приподнять над палубой.       — Я восхищаюсь тобой, сир Давос.       — Благодарю, Ваша Светлость. Рад слышать.       Роберт скрипнул зубами от гнева, как обычно делал его мрачный братец, но сегодня явно был особый день. Не каждому дано увидеть узурпатора трона собственного первенца.       — Знатные дураки прозвали тебя Луковым рыцарем и думают, что это оскорбление, а ты взял гербом луковицу, нашил её на плащ и на стяг.       — Мой сын хочет, чтобы я её поменял на три тритона с трезубцем или что-то подобное, — ответил немолодой мужчина. — Я понимаю, почему старые семьи смотрят на меня свысока.       — Правда? — чуть удивился Станнис. — Почему?       — Мой отец был ловцом крабов.       — И?       — Дети лордов не любят преломлять хлеб с сыновьями ловцов крабов. Наши руки воняют.       — А где были эти лорды, когда Штормовой Предел голодал?       — Многие храбро сражались за вашего брата, — сделав паузу, он добавил чуть тише: — Многие сражались за Безумного короля.       — Ты защищаешь тех, кто за глаза тебя оскорбляет.       — Некоторые оскорбляют меня и в лицо.       — О нас забыли. Роберт и Нед Старк — вот они были героями, знаменитые мятежники, идущие от битвы к битве, освобождавшие города из-под гнёта Безумного короля, пока я удерживал Штормовой Предел с пятью сотнями солдат, — голос под конец сочился ядом.       Это было… не совсем неправдой, — с лёгким сожалением признал король, опуская глаза.       — Никто не забыл этого, Ваша Светлость.       — Разве? Роберт забыл. После войны он отдал Штормовой Предел Ренли, а он не сражался никогда в жизни.       — Он был ещё мал.       — Тогда почему он получил Штормовой Предел?       На эти слова у старого рыцаря ответа не нашлось.       Роберт, в свою очередь, никогда по-настоящему не жалел, что… украл наследство у своего среднего брата. Он и вправду обделил того сполна. Следовало, наверное, сперва подумать, а не рубить с плеча, когда Станнис упустил последних драконов за Узкое море.       Это было… не слишком справедливо.       Но теперь, с высоты прожитых лет, он уже не мог ненавидеть Таргариенов так, как прежде. Вернее, он был готов пощадить девчонку… и даже отдал такой приказ своему деснице. И он признавал, что Станнис не заслуживал столь дурного обращения. В груди кольнуло лёгкое чувство стыда — непривычное, а потому особенно тяжёлое для него.       Ренли получил всё слишком просто. Будь у него шанс — он наверняка изменил бы своё решение. Пусть младший поучится уму-разуму у Станниса, потрудится на благо королевства, а уж потом начинает просить себе замки и должности… Может, и женился бы наконец. Тогда Роберт не поскупился бы, чтобы будущие племянники не остались обделёнными…       Но всё это — пустое.       Прошлое не изменить.       Станнис внезапно продолжил особенно мрачным тоном:       — Для начала мы съели лошадей. Всё равно нам некуда было ехать, пока замок был окружён, — значит, лошади. Потом мы съели кошек. Никогда я не любил кошек — значит, кошки. Собак я люблю — хорошие, верные животные, — но съели и их. Потом крысы… А потом ты проскользнул мимо осаждающих на своей чёрной лодчонке с луком…       — И с картошкой, и с солониной, насколько мне помнится.       — В ту ночь каждый в Штормовом Пределе хотел тебя расцеловать.       — Я рад, что этого не случилось.       — Роберт велел мне удержать Штормовой Предел — и я удержал. Потом он сказал, что отдаёт его Ренли, и я не спорил. Оскорблённый или нет — я смолчал, потому что Роберт был королём и моим старшим братом. А я всегда исполнял свой долг. Но теперь я — законный король Семи Королевств. И когда сяду на Железный трон, ты будешь моей десницей.       Законный король?       Станнис был кем угодно, но только не лжецом.       Что, мать его, произошло после того, как он сдох?       — Ваша Светлость, — Давос опустился на одно колено перед Станнисом. — Клянусь служить вам верой и правдой.       — Думаю, ты станешь первым десницей — сыном краболова.       Резко развернувшись, он ушёл, оставив Лукового рыцаря стоять на одном колене. Он часто так делал — уходил, не тратя времени на лишние, по его мнению, сантименты.       Роберт смотрел в спину уходящему брату, понимая, что, возможно, снова рубит сгоряча, клеймя того почти узурпатором. Может, боги откроют ему нечто большее, и он наконец поймёт суть происходящего.       «Как он мог стать законным королём?» — внезапная догадка заставила его вздрогнуть. — «Неужели мои сыновья мертвы?.. Или… Джоффри, паршивец… что же ты наделал?»       Станнис сумел удержать Штормовой Предел, проявив истинную стойкость и железную силу духа — качества, достойные рода Баратеонов. Смиренно приняв Драконий Камень вместо родного дома, который по праву должен был быть его, он заслужил признание даже Роберта — пусть и с неохотой.       Брат… Станнис… он был способен жрать крыс, лишь бы не сдать Штормовой Предел на милость врагу. Для него даже голодная смерть казалась почётнее, чем сдача замка поганым розочкам, пировавшим у его стен.       Или же всё это сразу — и любовь к брату, и железная решимость.       Он никогда не давал повода усомниться в своей верности. Значит, должно было случиться нечто воистину страшное, если теперь его величают Вашей Светлостью…       Как же я был к нему несправедлив.       Прости, брат.       Нед, Джон и Станнис. Они всегда были на его стороне. Всегда. Будь у него ещё хоть одна возможность — один-единственный раз, — он бы обнял брата. Крепко, как в детстве, не отпуская.       …Брата? Нет. Братьев.       У него было три брата. Нед — не по крови, но ближе всякого родича. Ренли — щегол, да, но всё же родная кровь. И Станнис — мрачный, несгибаемый, будто высеченный из скалы, но преданный до гроба.       И было также два отца. Один, что дал ему жизнь, — Стеффон Баратеон. Другой, что бросил вызов Безумному королю ради него, а потом верой и правдой служил десницей, хоть и был очень стар, — Джон Аррен.       Прикрыв глаза и горько улыбнувшись, он мгновением позже распахнул их — и понял, что находится уже в совершенно другом месте. Семеро, видно, ещё не закончили с ним.