The Demon of the Trident

Тост. За славных отпрысков дома Ланнистеров: карлика, калеку и матерь безумца. © Тирион Ланнистер.

      Роберт Баратеон далеко не сразу, но всё же сумел понять, куда боги отправили его на сей раз. Перед ним стояла смутно знакомая Разрушенная башня Винтерфелла — сердца Севера. Здешние края были для него словно глоток свежего воздуха после душной, переполненной таверны.       Впрочем, учитывая всё, что ему уже показали, радоваться было нечему. Наверняка внутри башни его ждало нечто столь же разочаровывающее, как казнь лучшего друга, смерть невесты на родильном ложе или гибель родителей в морской пучине.       Первый своего имени не мог представить, чем ещё боги способны ранить сердце, и без того истекающее кровью. Слишком много ужасов он повидал к этому часу. Слишком много боли и разочарований.       Никогда он так сильно не мечтал о смерти — и желательно, чтобы она была окончательной, без нужды вновь лицезреть мир живых, погрязший в жестокости, насилии и бесчестии.       Он даже не дрогнул, увидев свою жену в компании брата-близнеца, идущих прямо в башню. Оба выглядели напряжёнными, словно опасались чужого взгляда. Значит, замышляли нечто коварное — иначе бы так не таились. Мужчина поморщился, понимая, что его вновь ждёт какая-то неприятная хрень.       «Ланнистеры. Опять Ланнистеры. Всегда Ланнистеры», — раздражённо подумал король, нехотя двинувшись внутрь вслед за ними. Ему было почти плевать, что они там замышляли.       Лестница, по которой предстоял подъём наверх, была местами потрескавшейся; повсюду лежал толстый слой пыли, а над головой свисала липкая паутина. Благо, что хоть к нему она не цеплялась. Зная свою гордую и величавую жену — или, по крайней мере, такой, какой она себя считала, — он был удивлён, что эта женщина вообще сунулась в подобное место.       Наверняка она хотела уединиться с братом без свидетелей, чтобы начать плести козни против него или Неда. Ничего иного он от неё не ожидал.       Вскоре они поднялись на вершину башни. Здесь было огромное окно на полстены с видом на пасмурное северное небо. Тут всё тоже было грязным, пыльным и заброшенным. Роберт медленно перевёл взгляд на белобрысых близнецов… и в первую секунду даже глазам своим не поверил.       Джейме, прижав родную сестру к какой-то балке, принялся лобызаться с ней, положив руку ей на бедро. И она, что поразило ещё сильнее, была этому только рада, активно отвечая. Значит, здесь собрались не насиловать эту чёртову бабу. Он, конечно, был не из брезгливых — но до чего же это было мерзко…       — Какого… — мужчина не находил слов, чтобы описать увиденное.       У него просто глаза на лоб полезли.       Грёбаный цареубийца лихо задёрнул юбку своей сестры, приспустил панталоны женщины, затем нетерпеливо ввёл в неё свой член, причём так уверено, словно делал это в тысячный раз.       Роберт отвернулся — желудок свело, словно от удара. Он видел достаточно войн и крови, но это… это было хуже. Не похоть — гниль. Не страсть — скверна. Мир качнулся. Хотелось вырвать им обоим глотки. Хотелось никогда этого не видеть. Если бы призраков могло тошнить, его бы уже вырвало.       Внезапно в голове что-то щёлкнуло.       Станнис, Нед, Джон… Они… они хотели сказать мне об этом? Но зачем смещать с трона Джоффри?.. Почему не сказали мне, пока я был жив?       В голове щёлкнуло снова — и внутри стало пусто и тихо.       Руки мужчины задрожали от едва сдерживаемого гнева.       — Дети… А… Не может быть… Но… Цареубийца… Всегда рядом… Я бухал, но… — мысли текли вяло; он даже не особо реагировал на шлёпки позади. — Это… все трое детей могли быть не от меня? Так… Ах вы, выблядки драной шлюхи…       Он сжал кулаки. На горле Цареубийцы… то есть, Сестроёба. Не помогло. Руки прошли сквозь плоть этого инцестника. Роберт не знал, чего хотел больше — сдохнуть или убить обоих. Но он уже отдал богам душу и, похоже, больше не был способен убить никого.       «Я точно попал в Седьмое Пекло!» — пришла в голову догадка. — «Они пичкают меня небылицами… Не может такого быть!»       Он хотел в это верить. Но не мог. Слишком многое сходилось. Эти двое всегда были слишком близки. И ни один из детей не походил на него или бастардов от других женщин.       — Нет… нет… нет… — бессвязно шептал он. — Не может этого быть, не может…       Мужчина тоскливо посмотрел в окно, подумав, что прыжок с вершины этой проклятой башни был бы выходом. Не будь он уже мёртв. Но в проёме мелькнула голова одного из сыновей друга… того, что упал.       В этот раз он догадался уже быстрее.       — Эй, отродья шлюхи, в этом мире есть хоть одна низость, на которую вы не готовы пойти?! — закричал он, обернувшись к этим грязным ублюдкам.       Роберт с облегчением подумал, что они тоже попадут в Седьмое Пекло после смерти. Небесные Чертоги не принимают таких выблядков. Пусть горят там вместе с Рейгаром и Эйрисом до конца вечности.       Мальчика, как он и полагал, просто скинули из окна — так, чтобы падение не оставило шансов. Жаль лишь, что малец не успел рассказать им обо всём, что увидел.       «Ланнистеры убили Неда. Сбросили из башни его сына. Наверняка и с двумя дочерями, оставшимися в столице, поступили не лучше. Сансе пришлось смотреть на казнь собственного отца. Нелюди».       Загадочный белый туман снова заволок пыльную комнатку Разрушенной башни — так же, как прежде тронный зал и площадь в столице. Роберту, впрочем, было глубоко плевать. Для него больше не имело значения, что он увидит дальше.       Картина перед глазами прояснилась. Удивительно, насколько проще думать трезвым.       Ланнистеры… они убили Джона… они… они убили Неда… и все мои дети… все дети этой ланнистерской суки оказались бастардами — плодом инцеста с собственным братом.       Джон, заменивший ему отца… его убили, чтобы ни одна душа не узнала эту постыдную тайну. Станнис, родной брат, наверняка тоже прознал об инцесте и потому бежал на Драконий Камень, опасаясь за свою жизнь. Нед должен был вернуться на свой родной Север, схитрить, притвориться — но не сделал ничего из этого. Честный дурак заплатил за это жизнью, став следующей жертвой.       «Серсея, моя “любимая” жена… да какая из тебя львица? Змея подколодная. Я ненавижу тебя всем сердцем. Надеюсь, в Пекле мы ещё встретимся».       «Бейлиш… деньги из воздуха доставать умеешь, верно? Так попробуй-ка лучше достать раскалённую кочергу из своей задницы. Ты у меня ещё попляшешь, мелкий ублюдок. Я тебя тоже найду, упырь».       От гнева потемнело в глазах, хотя он летел сквозь странный туман всё дальше и дальше, неведомо куда. Оно и не было важно сейчас.       «Джейме пусть попробует ухмыляться дальше — но уже с выбитыми зубами. Я буду бить тебя, пока не треснет череп. Надеюсь, “там” это возможно».       «Джоффри… лучше бы он вовсе не рождался. А его брат и сестра… что ж, они и правда чудные дети, пусть и бастарды. Я был для них отвратительным отцом. Их — в септу или в Цитадель. Я не хочу крови этих детей на своих руках».       Король горестно вздохнул.       «Как жаль, что жизнь уже прожита. Больше всего на свете хочется расквитаться с предателями — и обнять… Джона… то есть отца… старого друга… да и обоих братьев».       Видение с башней оборвалось, но видения, увы, не закончились.       Король позволил богам унести себя дальше, не противясь их воле и приняв свою судьбу. Уставший разум, жаждущий лишь вечного покоя, улавливал теперь лишь разрозненные образы — самые яркие из всего, что было ему показано.       Роберт видел деревни, выжженные до камня; поля, заваленные мёртвыми крестьянами; женщин, изломанных, изнасилованных и брошенных умирать в крови. Война всегда была мерзкой — но об этом менестрели не поют. Над несчастными изгалялся Григор Клиган — Ланнистерский пёс. Само собой, кто же ещё?       Он любил битву, но её обратную сторону — нет. След, который оставляла война: разбойники и фуражёры на дорогах — всё это никогда не вызывало в нём восторга. Насильников и убийц женщин и детей он предавал смерти без колебаний, даже если они были его собственными воинами. Такого не искупить ничем.       Затем ему показали неспокойное море. Грейджои вновь подняли свои чёрные паруса с золотыми кракенами над драккарами. Они снова подняли головы — и первое восстание, видимо, ничему их не научило. Во время подавления следовало действовать ещё жёстче. Теперь же железнорождённые разоряли Север… идиоты, ещё тупее, чем в прошлый раз… проклятые кракены, никак они не уймутся…       Далее он узрел Черноводную, пылающую зелёным пламенем… увидел корабли, гибнущие в мутных водах, моряков, сгорающих заживо… А ведь эту дрань не потушить даже водой. Она спокойно горит и под водной гладью. Проклятая пиромантова моча пожирала флот с коронованным оленем на фоне пылающего сердца. Видимо, и Станнис обречён умереть в этой бойне. Как же он устал от этого дерьма…       После, словно всего этого было мало, он увидел кровавую свадьбу, где гостей резали, как скот. Увидел голову лютоволка, пришитую к телу… похоже, Робба, сына лучшего друга. Бедный мальчик — наверняка это дело рук Ланнистеров. Затем он узрел женщину, которая некогда была Кейтилин, а теперь стала лишь оболочкой, движимой, видно, местью за сына… за семью…       «Сначала Таргариены отняли у Неда семью, потом Ланнистеры. Что же не так с этим миром?»       Образы сменялись один за другим… драконы, летящие по небу… рабы, швыряющие оковы на землю… И когда разум уже не выдерживал всего ужаса, что ему довелось узреть, видения наконец оборвались. К этому мгновению боль уже раскалывала череп.       И наконец он увидел то, что будет сниться ему в кошмарах.       Земли Вечной Зимы...

***

      Роберт застыл, словно каменное изваяние, не в силах подобрать слова для картины, открывшейся пред ним. Синие глаза вмиг расширились. Куда ни кинь взгляд — всюду тянулась бескрайняя белая мгла, такая плотная и мёртвая, какой он не видывал даже в свои редкие визиты в Винтерфелл.       «Где это я?» — мелькнула мысль. — «Север?.. На кой ляд…»       Хоть он и был бестелесным, словно харренхольский призрак, холод всё равно находил его. Он просачивался под одежду, под кожу — глубже, к самым костям, к самому сердцу.       Это был далеко не обычный северный мороз, не зимняя стужа, а нечто иное: холод без ветра, без пощады, без конца. Север обычно поражал суровой красотой, но здесь не было красоты — лишь пустота и страх.       Мысль, сперва показавшаяся бредовой, вцепилась в разум и не отпускала.       Мужчина вздрогнул. Догадка ударила по нему, как кузнечный молот.       Впереди вспыхнули странные голубые огни — холодные, мёртвые, горящие столь ярко, что их было видно даже сквозь ярость вьюги. Возможно, при иных обстоятельствах они показались бы красивыми… но язык не поворачивался назвать их так. От одного взгляда по коже поползли мурашки, будто сама смерть провела по нему пальцами.       Вьюга терзала его роскошные одежды, снег слепил глаза, но он побрёл вперёд — упрямо, неуклонно. Север не щадил никого: ветер хлестал по лицу, словно кнут, сугробы тянули ноги в бездну, лишая сил и воли. И всё же он шёл, ведомый одной лишь решимостью, такой же тупой и упрямой, как он сам при жизни.       С каждым шагом притяжение огней усиливалось, хотя что-то внутри шептало — поверни назад. Но он не был из трусливых. Сквозь буран начали проступать силуэты… люди? нет — лишь их подобие. И этот вид принёс не облегчение, а ещё больший, липкий страх.       А затем он увидел их.       Десятки… нет, сотни… они шли навстречу — медленно, безмолвно, неумолимо.       Монстры из северных сказок. Живые мертвецы.       Высокий, с короной изо льда, он стоял впереди.       Голубые глаза горели изнутри — холодно и равнодушно, страшнее самой смерти.       Руки сами сжались на рукояти верного молота… которого у него не было.       — Иные… — вырвалось шёпотом.       Он поднял взгляд — и понял, что надежды нет.       Куда ни посмотри — всё та же белая мгла, давящая, бесконечная. Это был Север, о суровой красоте которого так любил говорить старый друг… но здесь не было жизни. Здесь не было даже смерти — лишь ожидание.       Хуже, чем на Стене. Хуже, чем в любой зиме, какую знал человек.       Иные не рычали и не кричали. Не спешили. Они двигались медленно, с пугающей уверенностью, будто время здесь принадлежало им одним. Их лица были неподвижны, лишены ярости или эмоций — лишь пустая, ледяная решимость.       Голубые глаза светились холодным светом, не отражая ничего живого, будто смотрели сквозь него, вглубь, туда, где уже не было ни плоти, ни души.       От них тянуло не просто холодом — от них веяло концом.       Концом войн, клятв, имён и корон. Концом песен, смеха и боли. Там, где они проходили, не оставалось даже памяти. Лишь тишина, мёртвая и вечная, как сама зима.       Роберт понял: перед ним не враги, которых можно сокрушить молотом. Перед ним — то, что приходит, чтобы стереть мир людей до основания. Ему стало страшно и больно от мысли о том, что ждёт мир после его смерти. Похоже, боги просто насмехаются над ним, раз показывают такие ужасы.       Король закрыл глаза для последней молитвы, прося отпущения грехов, покоя или хотя бы ответов на свои вопросы.       Открыв их вновь, он понял, что видение уже исчезло. Но легче на душе от этого не стало.       Он находился посреди Битвы на Трезубце — на нём был тяжёлый боевой доспех. В руке — родной молот, которым он сокрушил немало вражеских черепов во времена восстания.       Роберт ощущал в полной мере вес брони на себе, а в ладони — шероховатость рукояти оружия. Он осознал, что на сей раз это не видение — а если и оно, то слишком правдоподобное.       Вокруг умирали люди в серых, чёрных и жёлтых сюрко. Старки. Таргариены. Баратеоны…       — Этого не может быть, — одними губами прошептал король. — Не может.       И в этот миг увидел вдали до боли знакомую фигуру.       Рейгар.       Если боги требуют поставить точку в этом восстании ещё раз — он это сделает.       Баратеоновская ярость застлала ему глаза. Он уверенно пошёл вперёд.       Пора это закончить.

***

      — Рейгар! — яростный рёв разнёсся со стороны реки, будучи громче даже шума сражения вокруг.       Он рванулся вперёд.       Молот и меч столкнулись с глухим, оглушающим звоном. Рейгар был быстр — быстрее, чем помнили песни.       Его клинок сверкал, описывая чистые, выверенные дуги, удары шли один за другим: в бок, в шею, под руку. Он бил точно, умело, как истинный воин, а не придворный принц.       Роберт принимал удары.       Броня гасила силу клинка, скрежетала, трещала, но держала. Он шёл вперёд, сокращая дистанцию, не давая Рейгару пространства, не давая времени. Каждый шаг — как приговор.       Таргариен отступил на шаг.       Потом ещё на один.       Он понял.       Слишком поздно, но понял.       Попытался зайти сбоку, ударить в незащищённое место — Роберт перехватил древко молота, провернул корпус и ударил в ответ.       Не смертельно — пока. Удар пришёлся в щит, выбив воздух из лёгких, заставив принца пошатнуться.       Ещё шаг назад.       Меч опустился чуть ниже. Движения стали резче, неровнее. В глазах мелькнуло нечто новое — не ярость и не гордость. Оценка. Расчёт. Страх.       Роберт видел это. И ускорился.       Молот снова взмыл вверх. Рейгар попытался парировать, но силы уже не хватало. Удар пришёлся по руке — клинок вылетел из пальцев и исчез в грязи у берега. Принц отступил, споткнулся, едва удержав равновесие.       Он больше не наступал.       Он отступал.       И Роберт понял: бой уже окончен.       Осталось лишь поставить блядскую точку в этом всём.       Молот опустился.       Удар был страшен. Броня смялась, будто тонкий лист, рубины с нагрудной пластины брызнули в стороны, а тело кронпринца отбросило прочь. В одно мгновение Рейгар оказался на земле.       Мир вокруг замер.       Рыцари и простые солдаты застыли, не веря глазам. Наследный принц лежал поверженный. Лояльные короне дрогнули — и это дрожание прокатилось по строю, как трещина по льду.       Роберт шагнул вперёд.       Он видел, что принц уже не поднимается. Знал. Но этого было мало.       Он бил снова. И ещё раз. В живот. В грудь. В лицо. Удары сыпались тяжело и методично — не в ярости, а в холодной, безжалостной уверенности. Он не оставлял места сомнениям, не оставлял будущего.       Молот поднимался и опускался, пока фигура на земле не перестала быть человеком — лишь искорёженной грудой доспехов и крови.       Баратеон остановился только тогда, когда понял: бить больше некого.       Он тяжело выдохнул.       Над Трезубцем повисла тишина — короткая, страшная, решающая.       Точка была поставлена.