Love is Madness

Писалось под песни: SoMo — or Nah; Benjamin Wallfisch — Hannah and Volmer

***

Мужчина почувствовал холод, расходящийся по всему телу, начиная с головы и заканчивая левым бедром и правой ступнёй. Понемногу мужчина начал приходить в себя. Первое, что почувствовал Дальхи, был затхлый, пыльный воздух, вошедший в лёгкие при вдохе. Кислород резко вошёл в глотку и стал раздражать слизистую оболочку, по рефлексу начался кашель. В то же время Дальхи ощутил противное чувство, когда мокрая ткань прилипла к телу, по нему начала бить мелкая дрожь. Туман постепенно стал рассеиваться в глазах. Расплывчатые линии начали соединяться и выстраивать картину. Мужчина почувствовал пульсирующую боль на щеках. Дальхи зажмурил глаза в попытках окончательно прийти в себя. Он был уже в сознании, когда на него вылили второе ведро воды. Но всё ещё шумело в ушах, и свет больно бил в глаза. Через пару мгновений мужчина застыл в ужасе. Перед ним стоял Чонгук. — Чонгук, выслушай… Дальхи не успел понять, что происходит, как желудок «проглотил» холодную сталь. Из горла мужчины вырвался скрипучий вопль. Он опустил глаза и заметил нож, перепачканный в крови, торчащий из живота, снова подняв взгляд на парня, он смог лишь заметить кулак, «упакованный» в кастет. Следом — удар. За последующие проведённые часы в подвале он успел попрощаться со всеми, кого знал. Металлические цепи сильно натирали кожу, от этого появились раны и язвы, а вот раны на животе и руке, нанесённые Чонгуком, стали гноиться. Кисти рук и ног онемели и потеряли подвижность. Мужчина всё пытался найти выход из этой ситуации. Но его мыслительному процессу мешала головная боль и усталость. Кисть левой руки мужчины похолодела, и из неё ручьём вытекала бордово-красная жидкость. У Дальхи расширились зрачки. Надежда и мизерная вера в спасение у него уже издохли: на протяжении семи часов выть в голос и просить о помощи выматывает, но это единственное, что ему остаётся. Знает, что бесполезно. В первый час он думал, что это страшный сон, думал, что ночной кошмар отделяет его от мира, где его план выгорел, где свою ошибку он смог спихнуть на другого человека; следующие два — осознание одного простого факта: он в плену у психопата, сам же наблюдал за его взрослением, поощрял его жестокость; остальные — потеря веры в бога (он атеист с детства), в судьбу, в своё роскошное и безбедное существование на этой земле. Чонгук схватил Дальхи за рубашку и разорвал её одним сильным рывком. В его глазах буря из огня и искр. Вскоре в помещение вошли ещё два человека — один, с милой улыбкой на лице, от которой пленника откровенно тошнит, с разными видами инструментов, подходящими для пыток; другой — с отсутствием эмоций. Дальхи и не знает, кого ему бояться больше. На лице мужчины выступил холодный пот. Вот оно: опять всё по кругу. Непрекращающиеся пытки. Хосок не заставил мужчину долго ждать. Он начал с самого простого и банального — с ножа, биты, кипятка и хлыста, по окончании первой фазы на теле его жертвы уже не было ни одного целого места (ну, спустя семь часов пыток, собственно, неудивительно). Затем последовала пытка током. Этим занялся Тэхён (с улыбкой на пол-рожи), он решил поиздеваться и начал с самого минимума, с такого напряжения, от которого только щекотало, но затем всё повышал и повышал силу тока. Тело, покрытое синяками и волдырями от ударов и кипятка, то дрожало, то билось в конвульсиях, изгибая его в неестественных позах. Из глаз не переставали струиться слёзы. Во время пытки уши Дальхи пронзал какой-то звук, лишь когда всё прекратилось, он понял, что этот звук исходил из его глотки. Такой громкий, оглушающий, охрипший. Он даже не заметил, когда и сам Чонгук, весь взлохмаченный, с бешеными глазами, животным оскалом, подошёл к нему ближе. Мужчина смотрел на своего палача, он видел, что Чон что-то говорит, но не мог понять что. Острая боль вдруг пробежала по всему телу. Кусачки — не самый быстрый способ лишить мужчину наследства. У Тэхёна на это ушло не меньше двадцати минут. Крик, вопль, слёзы, кровь. Дальхи жутко хотелось утолить жажду, он знал, что это естественно, потому что при потере большого количества крови возбуждается сильная необходимость в воде. Знает, раньше сам так пытал людей.

***

Небосвод разливался лазурными волнами, солнце белесными пятнами оседало на водной глади. Странно. Юнги, одетый в рубашку и свободные брюки белоснежных цветов, мелкой поступью прошёлся к краю крыши. Босые ноги звонкой тишиной были обласканы сухим порывом ветра. Холод бетона простреливал всё тело Мина при каждом шаге. Течение неба создавало облака из пенящихся волн. Уже на краю дороги Юнги посмотрел вниз, а там была чёрная пустота, усеянная красными точками-бликами, точно небольшие пожары, колыхающиеся. Падение в глубь океана или вознесение в полыхающую пустоту? Или наоборот? Дорога в ад или рай? Юнги не знает, куда ему идти. Скорее, вниз. Слишком грешен, его руки в крови, а сердце чёрство. Мин смотрел вдаль, туда, где инь и янь соединялись вместе, смешиваясь. То — мир людей. Неожиданно острая боль обожгла его грудь, чуть ниже левой ключицы. Ткань в том месте пропиталась кровью. Красное на белом смотрелось чуждо, мужчина, притронувшись к мокрому пятну рукой, отнял ту и на его пальцах остались кровавые капли. Обернувшись, Юнги в десяти метрах от себя заметил другую фигуру. Чон в тёмном облачении взирал на него пустыми глазами, насмешливая улыбка исказила его лицо. — Ты пожалеешь об этом, Чон Чонгук. — Я знаю. Мин, в последний раз усмехнувшись, сделал один единственный шаг. Шаг назад. Его тело сорвалось вниз, в бездну. Сухой воздух резал его тело, полосуя длинными разрывами ткани. Он готов был гореть, но тонул в холоде. Вода сомкнулась над его головой. В ротовую полость залились галлоны воды, наполняя лёгкие жидкостью. Резким рывком его снова выдернули наружу. Юнги направил все оставшиеся силы на то, чтобы приоткрыть глаза. Потолок. Тёмный. Свет. Режущий. Комната. Знакомая. Юнги не мог собрать все мысли и ощущения в единое целое. Голова. Раскалывается. Всё, что было от Мина в паре метров, было размыто. В голове туман. Чонгук. Рядом. Бета лениво моргнул, его грудь тихо вздымалась. Тишина. Умиротворённо. Лишь колющая боль отрезвляла. — Что это было? — Сильное снотворное с парализующим эффектом. — Вот почему я не могу двигаться. — Это скоро пройдёт. — Скоро? — Частично. Чонгук следил за попытками Мина прийти в себя: лежащий тяжело мечется по простыне, пытаясь приподняться; глаза его застелены пеленой — Гуку это очень нравится. До умопомрачения нравится. — Что ты со мной сделал? — смирившись, Юнги прикрыл глаза, свинцовой рукой потянувшись к своей шее. Видно, жжение хорошо ощущалось. В том месте, на теле Юна была татуировка, набитая давным-давно. Рисунок цветка гибискуса, цветка смерти, знак клана Чонгука. Чужую руку Чон схватил перед тем, как та дотронулась до нового рисунка. — Не трожь. — Что там? — Юнги не пытался вырвать свою руку, смотря в глаза демона напротив. В них чернота глубокая, торжество сильное, ухмылка на чужих губах точно такая же, как та, на крыше. — Надпись, — Гуку явно было весело, он отвечал односложно, так, как Мин ненавидел. Альфа, на тяжёлый вздох беты, стиснул чужое запястье сильнее. — Надпись, которую ты будешь отныне носить всю свою жизнь. — Что там? — вновь спросил Юнги. — «Собственность Чон Чонгука», — даже как-то ласково прочитал альфа, отчего по всему телу беты прошлись мурашки. «Собственность». Возмущение. «Чон Чонгука». Негодование. У Мина даже глаза прояснились, он воззрился на своего босса с высоко поднятыми бровями. — С какого я стал твоей собственностью? Вопрос стёр с лица Чонгука его кроличью улыбку, глаза потемнели ещё, хотя, казалось бы: куда больше? В помещении резко стало холодно. Холодно и тёмно. Будто плохое настроение альфы способно влиять на окружающий мир. Мину показалось, что вдали он услышал раскаты грома. — Ты всегда был моим, — Чонгук не шутил и не утрировал, он подобным не занимается. Чон, надавив на кожу, обвёл татуировку по контуру. Мин зашипел и схватился за чужой бицепс, вцепившись в него ногтями. — Ты всегда был и всегда будешь моим.

***

Тэхён упивался чужой болью, чужими криками. Он был болен. Он сходил с ума. Каждый раз при виде крови он заводился, возбуждался, ликовал. Тёплая жидкость лилась по его телу. Он постоянно ходил в бордовых рубашках. Вот только изначально они были белыми. В его кармане всегда был маленький раскладной нож, не для самозащиты. С помощью него он лишал людей человечности. Люди, которых ему было поручено убить, он превращал в животных, загнанных в угол, способных ради спасения своей шкуры на что угодно. Такие люди — отбросы, как считает сам Тэхён. Они не достойны жить, раз отбросы, так говорит ему Чонгук. Именно Гук взрастил в нём эту жажду, жажду отнимать жизни, жажду превращать существование человека в сущий ад. Тэхён всегда был один, его самого долгое время называли отбросом, вытирали об него ноги. И ведь он даже начал в это верить, но его спасли. Чонгук нашёл его, полную сироту, грязную, растоптанную, жалкую и дал возможность отомстить. Отомстить тем людям, что просто из-за различного цвета глаз отказались от него. Мать свою он убивал особенно долго, она была его первой и не стала последней. Отца же он смог только окончательно умертвить, именно на нём Чонгук его учил. На протяжении пары недель. И именно этим ножом, что сейчас находится в руке альфы, он вырезал сердце из груди мужчины, что должен был стать ему одним из самых близких людей. — Они сами выбрали свою судьбу, отказавшись от тебя, когда ты родился, — так тогда сказал ему босс. Босс никогда не боялся смотреть ему в глаза, что отличались друг от друга. Раньше, до встречи с будущим главой одного из мафиозных кланов, он стыдился своей особенности, соглашался с прозвищем «Монстр». Но не теперь, теперь все боятся смотреть ему в глаза, ему в полностью чёрный и кроваво-красный глаз. Теперь его называют «Монстром» с придыханием, тихо-тихо, так, чтобы никто не слышал, в их словах тонны страха и уважения. Времена, когда он был жертвой, давно прошли. И сейчас, снова и снова вонзая свой нож под рёбра Дальхи, в глазах напротив он не видит своих ночных кошмаров, больше никто и никогда не посмеет поднять на него своей руки. ОН не позволит. Намджун не позволит. — Не перестарайся, ТэТэ, Чонгук хочет ещё побеседовать с этой тварью. Тэхён, однако, вонзать лезвие в чужую плоть не перестал. — Не беспокойся, Джуни, не перестараюсь, мне босс ещё спасибо скажет. «Предателям — самая мучительная смерть. Особенно близким людям». Намджун на фразу Чонгука из уст Кима лишь фыркнул. Стоящий в метре от него и упёршийся спиной в стену Сокджин лишь блеснул своими глазами, выказывая своё недовольство. — Сколько нам ещё их ждать? — бесстрастно спросил он. — Хосок пошёл за ними, — также ответил ему остановившийся Тэхён. Он взирал заворожённо на кровь, оставшуюся на лезвии ножа. — Собачонка побежала за своим хозяином. Как только смог всё это время сохранять видимое спокойствие, — невесело помотал головой Джин. Чон Хосок, нелюдимый, закрытый. Чонгук его особенно ценит, потому что тот выполняет свою работу чисто и быстро. Только к боссу бета не испытывает никакого уважения, он обращается с ним, как и со всеми, то есть никак. Хосок предан лишь Юнги. Хосок подчиняется только Юнги. Щенячья преданность. Чон однажды просто появился, стоял за спиной Мина, смотрел на всех и каждого и одновременно ни на кого. Кто он такой на самом деле, как познакомился с Юнги, знают лишь три человека. — Он его и не сохранял. Хоби поразвлекался уже с Дальхи, за то, что тот хотел подставить нашего блондинчика, — Тэхён посмотрел на мужчину, на чьих бёдрах он восседал. Дальхи, пару часов назад бывший одним из самых влиятельных людей в преступной среде, на данный момент без пяти минут труп. На него было больно смотреть, один его вид вызывал тошноту. Даже если сейчас ему вызвать скорую и та волшебным образом успеет, он всё равно мертвец. С подобными ранами не выживают. Дальхи повесил голову на своём плече и прикрыл глаза. Дорожки от слёз испещрили всё его морщинистое лицо. Сам же он был, как и Тэхён, с головы до ног в крови. Ким, схватив того за щёки, заставил приподнять голову и раскрыть свои веки. И прямо на его глазах он испачкал свои губы жидкостью с лезвия ножа. Более красные, они манили очень сильно, и Намджун не стал отказывать себе в удовольствии. Подошёл к Тэхёну сзади, повернув его лицом к себе, поцеловал. Поцеловал, слизывая солёную жидкость с чужих пухлых губ. Металлический привкус оставался на языке, придавая пикантности их сплетению. Их соитию. Джун всё углублял и углублял поцелуй, пока они не стали задыхаться. — Ты такой вкусный, малыш, — с голодным взглядом пробормотал Нам, что слышали все находившиеся в помещении. — Вы такие приторно-сладкие, что аж блевать тянет, — выплюнул сидящий на кресле неподалёку Чимин. Омега, закинув ногу на ногу, зевнул, зарываясь поглубже в надетый на его мощный торс розовый свитер. — Ты уверен, что тебя тянет блевать из-за нашего поцелуя, а не потому что залетел от одного из своих бесконечных любовников? — не остался в долгу Ким-младший, наблюдая за краснеющей от злости смазливой мордашкой. — Закрой своё ебало, плесень подбордюрная. Вот такие вот они, шайка мафиози, готовые поубивать друг друга. Поубивать друг друга и за друг друга. Они как шакалы вгрызаются в глотки своим неприятелям. Например, как сейчас. В помещение гордой походкой вошёл их босс, с довольной улыбкой на губах. Следом за ним шли двое бет. Хосок помогал Юнги передвигаться, так как парализующий эффект не прошёл до конца. Одет он был в чёрную рубашку, по размеру которой каждый определил, что она принадлежит Чонгуку. Пары пуговиц на ней не было, из-за чего Мин не мог прикрыть свою грудь и татуировки. Босыми ногами он прошёл прямо к Дальхи. Тот был уже на грани жизни и смерти. Способ его прикончить остаётся в праве решать лишь Юнги. Эту прерогативу ему доверил альфа, Чон Чонгук.