University AU

      Пол наклоняется к губам, сложенным в улыбку, наконец целуя их. Глаза закрываются, чтобы из зрительного мира ненадолго перенестись в тактильный, полный нежных и ласковых прикосновений мир. Вот они, эти ощущения: сильные пальцы пробежались вдоль позвоночника, залезая под выбившуюся рубашку. Они гладят спину, плечи, живот, пока губы все также неотрывно продолжают сминать чужие. Руки Пола ложатся на лицо Джона, придерживая его голову, чтобы было удобней подставляться под горячий язык. Джон сжимает его пальцы в своей ладони, ощущая на кончиках мозоли от игры на гитаре. Вот они, две руки: одна с более длинными, тонкими пальцами, которые несмотря на свою изящность, огрубевшие на кончиках; и вторая, — более широкая ладонь, почти вся покрытая маленькими вкраплениями засохшей краски, казалось, вовсе несмываемыми, словно они въелись художнику под кожу, из-за чего она приобрела такой специфичный легкий запах. У одного были вечно мёрзнущие костяшки, у другого — сухая, теплая ладонь. Эти две руки, такие непохожие, идеально подходили друг к другу, легко переплетаясь пальцами, словно куски одного пазла. Они держатся за руки на протяжении всего поцелуя, нехотя отрываясь в конце для того чтобы вздохнуть, взглянуть в глаза напротив.       — О, чёрт!       Взгляд Пола случайно цепляется за часы, висящие на его запястье. Он с ужасом смотрит на стрелки, — десять сорок пять. Он же не успеет к комендантскому часу!       — Что стряслось, малыш? — Пол морщится то ли от полушутливого прозвища, то ли от досады. В прочем, сегодня Леннон закрепил это слово у себя в речи, и теперь намерен активно его использовать.        — В одиннадцать надо быть в уже общежитии, потом не пускают, — говорит Пол. А потом еще и отчитываться, если заметят его пропажу, — никакой объяснительной записки не оставил.       — Нет проблем, ночуй у меня.        Пол смотрит на Джона сначала удивленно, затем как-то недоверчиво. Он отводит взгляд в сторону, задумавшись, и его лицо принимает неловкий вид, — на щеках появляется румянец. Пол всегда смущался, когда к нему относились бескорыстно и добро. А Джон был таким с ним слишком часто. Пол снова смотрит сверху вниз на него, опираясь руками на плечи Джона, взглядом устремляясь прямо в глаза. У Джона перехватывает дыхание, — как он мог не любить этот цвет? Как он мог называть эти прекрасные глаза такими ужасно посредственными словами: коричнево-зеленые, ореховые, болотные. Джон понял, как хромает у него колористика. Потому что у Пола не глаза, а настоящие изумруды, наполненные благодарностью и любовью.        Именно их он подсознательно нарисовал на своей картине, окрашивая черное полотно яркими цветами северного сияния. Каким оно удручающим выглядело раньше: черный силуэт ночного Лондона, почти такое же темное небо с редкими плевочками звезд на нем. Эта картина была так похожа на жизнь Джона, — мрачный город, в котором всегда царили сумерки. Да, есть звезды, но они так далеко, что их свет только изредка выскакивает на небе белыми точками. И тут появляется Пол, и это черное небо начинает мерцать изумрудными красками, на нем расцветает сияние переливающихся красок. Он словно просто взял и разметал на небе драгоценные зеленые камни, и теперь Джону не нужны никакие звезды, никакая луна, лишь бы это северное сияние продолжало светить на небесных просторах.        — И что мы будем делать всю оставшуюся ночь? — Пол смотрит на Джона, и в его глазах плавают смешинки.        — А ты угадай.       Пол смеётся, — свободно и легко, и этот смех звучит как красивая мелодия, которую случайно услышал где-то по радио, а она все крутится и крутится в голове. У него мило щурится нос и глаза, дрожат плечи, Джон держит его в своих руках, и чувствует, как это тело подрагивает от смеха.        — Вся ночь впереди, но давай для начала разденемся? — продолжает Джон, вставая со своего места, продолжая удерживать Пола на руках. Он ростом достаточно высок, но кажется ему совсем не тяжелым. Как будто внутри Пола не кости, а смешинки, потому что он продолжает резво дергаться ногами, болтая ими в воздухе, когда Джон несет его в другую комнату.        — Осторожней, Профессор, спина в таком возрасте уже не та!        — Заткнись, а то ночевать будешь снаружи.       — Ворчливый старикашка, — передразнивает Пол, когда его опрокидывают на кровать. — Я же просто забочусь о тебе, вдруг грыжа вылезет.       Джон качает головой и зарекается больше не давать Полу столько пить. От этого он становится чересчур болтливым. Внезапно Маккартни умолкает, на секунду застыв, только грудь вздымается от шумных вдохов. Он пристально глядит на Джона, своими сияющими в темноте глазами, пока тот стягивает с себя футболку. Тот, чувствуя спиной пристальный взгляд, оборачивается.       — Ты такой красивый, — шелестит одними губами Пол, сжимая пальцами простынь.       Джон выбирается из джинс, откидывая их куда-то на самый край кровати. Подползает к Полу на коленях, нависает сверху и наклоняется, в темноте ища чужие губы. Пол хватается за спину, плечи Леннона, словно слепой, руками пытаясь запомнить каждый изгиб, каждый выпирающий позвонок, каждый сантиметр кожи. Он действует на ощупь, инстинктивно подставляясь под град поцелуев, двигаясь телом навстречу рукам. Джон припадает к шее, на которой еще не сошли отметины, поставленные им, утыкается носом в ключицы, зубами легонько подцепляя тонкую кожу.       Пол начинает возиться со своей рубашкой, но не может справиться с пуговицами, потому что в комнате темно и пальцы дрожат от возбуждения, которое накалило тело. Руки Джона ловко выдергивают пуговицы из петелек, припадая губами к открывшейся коже. Свет луны мягко пробивается сквозь шторы, поблескивая бледными лучами на коже Пола. Джон наслаждается тем, какая она нежная и бархатная, целует с упоением грудь, спускаясь к пупку, оставляя за собой еле заметные влажные дорожки. Пол восхитительно тонкий и душой, и телом, его хочется накрыть своей любовью и обожанием, как одеялом. Добравшись до низа, руки хватаются за болтающиеся штаны, рывком снимая их с бедер. Пол сгибается в коленях, обхватывая бедрами голову Джона, а тот надавив, сжимает их своими пальцами.       Лицо Джона близко к плоти, которая отчаянно просит прикосновений, — твердая, с налившейся кровью головкой, он накрывает ее своей рукой, поглаживая. Джон смотрит вперед, видит высоко задранный подбородок, напряженный кадык, приоткрытый рот, из которого вырываются тихие стоны. Пол выгибается в спине, натягиваясь словно струна, и Джон продолжает выуживать из него стоны, будто бы в руках у него сейчас инструмент, но не из дерева и металла, а из плоти и крови. Он губами прижимается к члену, посасывает головку, вылизывает напрягшийся ствол, слушая звуки удовольствия, что разжигают внутри него огонь страсти. Джон хрипит, чувствуя, как его головка чуть ли не упирается ему в живот, истекающая и ноющая от нетерпения. Маккартни под ним весь дрожит, бедрами толкается навстречу, изнемогающий от пожирающего тело возбуждения. Джон приподнимает бедра, раздвигая их, сминая упругие половинки ягодиц, и чуть ли не роняет скользкую банку с смазывающим гелем, перед тем как начать аккуратно растягивать партнёра.        — Давай, — доносится спереди, вместе с шелестом простыней. — Не тяги.        — Тише, — шепчет Джон, двигаясь массирующими движениями внутри.        Руки Пола напряженно сминают простыни. Джон гладит свободной рукой напряженную спину, оставляет поцелуи на впалом животе. Пол привстает на локте, тянется к Джону и его губам, хватает его за плечи и целует почти отчаянно. Леннон нежно изучает стенки рта языком, проводит им по деснам, переплетаясь языками в жаркой пляске. Пол только и может что открывать рот, прикусывать аккуратно чужую губу, и он быстро расслабляется, бедрами насаживаясь на пальцы. Джон чувствует, как легко поддаются стенки отверстия, аккуратно вытаскивает из него пальцы, оставляя последний поцелуй на губах Пола. Тот дышит глубоко, но спокойно, нетерпеливо ерзая на кровати.       Член у Джона напряженно стоит, истекающий смазкой, но он старается проявить терпение. Приставляет головку к дырочке, аккуратно надавливая, — Пол в эту секунду затаившись, перестает дышать. Настойчивым и резким толчком он наконец оказывается внутри, и это ощущение выбивает из них два синхронных стона: один хриплый, почти мычащий, и другой высокий, на грани вскрика. И снова их губы сталкиваются. У Пола перед глазами плывет весь мир, и чтобы в нем не потерять Джона, он цепляется руками за него, за плечи, за волосы на затылке. Они шумно дышат друг другу в рот, и Джон изредка ловит вылетающие стоны поцелуем, кровать под ними тихо поскрипывает от ритмичных толчков, и Джон думает, что надо бы давно заменить эту развалюху.       Пол купается в ощущении наполненности, прижимается вплотную к горячему телу, не отпуская руки ни на секунду. Нестерпимо горячо и внутри него, — у Джона мир сужается до ощущений сжимающихся стенок, скольжения внутри податливого тела, и стоны раздаются как будто откуда-то издали, и он не разбирает, издает их Пол, или он. В комнате чертовски темно, но Джон видит как во мгле блестят изумрудные глаза, полярное сияние внутри их радужки. Может поэтому Полу постоянно холодно? Ведь такое явление на небе можно увидеть разве что на полюсных шапках, где всегда властвует зима. А у Джона глаза цвета крепкого, горячего кофе, или распаханной земли, цвета плитки шоколада.        Леннон чувствует предстоящую лавину. Он будто слышит, как с высокой горы скатываются огромные волны, которые вот вот нахлынут на него, доведут до пика, когда уже нельзя дышать. Он выходит из Пола, что встречается стоном, почти что жалобным. Джон берет в руки оба их члена, начиная быстро надрачивать, и чувствует, как задыхается Пол, прямо посреди поцелуя. Пальцы на плечах сжимаются сильнее, почти до боли, но Джон ничего не чувствует, кроме своей ладони и горячих губ на щеке. Спина Маккартни застывает в напряжении, сильно прогибается когда он изливается в его руку. Через несколько мгновений, почти в ту же минуту, Джон издав последний стон сквозь сжатые зубы, последовав его примеру. Вот она, снежная лавина, нахлынула и оставила за собой только разводы на руке, похожие на растаявший снег. Пол почти сразу же откидывается назад, рухнув на подушки, а Джон почти инстинктивно проходится носом от его груди до пупка, вдыхая аромат изнеженного тела. Хочется дальше любить и любить его, оставлять на белоснежной шее и груди доказательства своей любви, рассыпаться поцелуями по коже, покусывать и посасывать в тех местах, где она особенно тонкая. Джон художник, и он губами, словно кисточкой, выводит замысловатые узоры, ставит в некоторых местах кляксы единственным цветом, который у него сейчас есть, — красным. Полу щекотно, и он тихо смеётся, почти беззвучно, потому что немного охрип, пока стонал от удовольствия.        — Ты на мне живого места не оставишь, — почти возмущенно говорит Пол, потирая свою шею, как будто он этих действий он может стереть следы красной краски, стереть все засосы. А Джон знает, что они сходят не так просто, и довольно улыбается.        Он ложится рядом, и они целуются: долго, лениво и невозможно нежно. Пол кладет свою голову ему на плечо, сворачивается калачиком. Джон нашаривает рукой сбившееся одеяло, накрывая их обоих, и через пару минут уже слышит мирное посапывание под ухом. Пол засыпает под мерный стук сердца Джона, и мысленно желает, чтобы он репетировал именно под эти звуки, а не под осточертелый метроном. Джон смотрит в размытый темнотой потолок, боясь пошевелиться, потому что не хочет вывести из сна чудо, что сейчас лежит на нем. Он смотрит на Пола, на дрожащие ресницы, и наконец закрывает глаза, засыпая.

***

      Джон просыпается, когда солнце уже давно встало из-за горизонта, и настойчиво тормошило его своими лучами. Он потягивается, потирая заспанные глаза. Поворачивает голову, но никого рядом не обнаруживает. Джон проводит пальцами по сбитым простыням, — Пол оставил за собой нагретое место. Леннон хмурится, начиная обдумывать варианты происходящего. Неужели тихо собрался и свалил? После всего того, что у них было? Вот так просто войти в дом, в его жизни, узнать всю подноготную, и так же просто уйти? Джон спешно встает, даже толком не одевшись, чтобы развеять или подтвердить свои сомнения. Заходит на кухню и облегченно вздыхает, когда видит трогательную картину: Пол, напяливший его футболку, хозяйничает, готовя что-то на сковородке. У него встрепанные волосы на голове ото сна, и весьма приподнятое настроение, — Маккартни пританцовывает, распевая какую-то песенку. Он притащил радио из гостиной на кухню, включив ту же волну, что и прошлой ночью, потому что именно на ней постоянно крутили рок-н-ролл.       Джон крадется на цыпочках, и обнимает парня со спины, радостно утыкаясь в взъерошенный затылок. Крепко сжимает Пола в объятьях, говоря, мол, никуда от меня не сбежишь. Тот почти вскакивает от неожиданности, чуть не уронив подцепленный блин на пол. Эта футболка Джону была свободной, а на Поле она смотрелась велико, была ниже бедер.       — Надел мою футболку, — рука скользит под тонкую ткань, очерчивает ягодицу и легонько тискает ее. — А трусы забыл…       Пол быстро краснеет от вкрадчивого шепота возле уха, и дергает край футболки вниз.        — Я не нашел свою одежду, — прячет глаза Пол, и Джон видит — врет. Пол выпутывается из кольца рук, вместе с тарелкой блинов. Он ставит ее на стол, неловко переводя тему, — У тебя столько полок, и все они пустые.        Это было правдой, у Джона была чисто холостяцкая кухня. Если он и готовил еду, то тут же съедал, или часто обедал в университетской столовой, так что хранить в холодильнике и шкафах было нечего. На утро обходился чашкой кофе, вечером трудился над холстом, ужиная прямо в студии. Джон толком готовить не умел, только минимум, позволяющий ему не оставаться голодным. От блинов приятно пахло, и он подумал, что всю неделю нормально не завтракал. Хотя разве сейчас утро? Скорее, полдень.       Джон борется с желанием подхватить краснощекого парнишку на руки и усадить на кухонную стойку, чтобы вновь исцеловать и обойти все его тело руками. Он идет в ванную, чтобы умыться, а Пол начинает варить кофе. Найти его было не проблемой, — кофейная банка одиноко стояла прямо на столешнице, а вот раздобыть вторую чашку Пол никак не мог.       — У тебя есть еще кружки? — спрашивает Пол, когда Джон входит на кухню вновь. Тот, ненадолго задумавшись, идет в студию, вскоре вернувшись с четырьмя посудинами. Пол смеется, — из некоторых торчат кисточки, и все они заляпаны акварелью. Ну конечно, зачем же еще художнику нужна посуда? Джон брызгает в смеющееся лицо капельками воды, что остались на руках после мытья кружек. Они наконец-то садятся за стол чтобы поесть. Пол ехидно замечает, пережевывая горячий блин:       — А я думал, это у нас с Джорджем вечно пустующий холодильник. — Джон тут же недоверчиво косится на него, хмуря брови.       — Джордж?       Пол закатывает глаза. Джон ревнует, и Пол видя это, не может не расплыться в довольной улыбке.       — Да, Джордж Харрисон, мой сосед по комнате, представь себе!        — А, — понимающе проговаривает Леннон, отпивая из кружки. — Я про свою жизнь тебе поведал почти все, а ты пока про свою ничего не рассказал.       И Пол рассказывает. Рассказывает о своей семье, о прекрасном Сассексе с пушистыми овечками и лошадьми, о том, как они переехали в Ливерпуль, когда у него умерла мама. Пол теряет мать, но находит себе новое увлечение — музыку, и это отвлекает его от чувства пустоты на душе. Пол рассказывает о том, как встретил Джорджа, как они создали свою группу. Пол рассказывает о своих кумирах, сияя глазами: Пресли, Бадди Холли, Литтл Ричард. Джон смотрит, внимательно слушая, и только нежно улыбается, поглядывая на Маккартни. Пол такой живой, весь сотканный из эмоций. Хочется его прижать к себе крепко-крепко, утыкаясь в черноволосую макушку. Джон мельком думает, что это самое светлое в его жизни утро.