Авангард. Звёзды. Не одиночество.
24 августа 2019 г., 08:34
Вечер пятницы. Джон лежит на своей кровати, задумчиво грызя головку карандаша с блокнотом в руке, изредка наблюдая за Полом. Тот, словно пчела, носился по комнате и постоянно о чем-то жужжал. Как оказалось, Маккартни был еще и дотошным чистюлей, и когда его руки доходили до холостяцкой берлоги Джона, в свободное время он посвящал себя уборке. Брал метлу, приговаривая что-то про Авгиевы конюшни, и подметал пол, постоянно переставлял и пытался сортировать вещи. Джон бесился, потому что чувствовал себя «как дома» только в атмосфере творческого беспорядка, когда повсюду разбросаны пепельницы и кисти, и все что надо было под рукой. Вообще он находил в своем маленьком домашнем хаосе какую-то авангардную прелесть, а Пол ничего не смыслил в авангарде и всеми силами наводил свой порядок. Еды, правда, в холодильнике не надбавилось, потому что у Пола не было денег для того, чтобы забить хотя бы свой холодильник едой, а Джон продолжал литрами хлестать кофе и питаться в университетской столовой.
— Застынь! — приказал Джон, быстро набрасывая контур фигуры Пола на листочке. Тот стоял, держа пустые рамки в руках, и думал куда их можно запихнуть. Затем, все же попозировав пару секунд для художника, решил их спрятать за шкафом. Потом бессильно рухнул рядом с Джоном, который задумчиво глядел в окно.
Его немного раздражало то, что Леннон посчитал севшего на крышу голубя гораздо более интересным, — тот овладел его вниманием, и он даже не посмотрел на легшего рядом Пола. Пол умостил свою голову на его плече, в упор глядя на задумчивое лицо Джона, в попытках привлечь его внимание. Увы, тот даже не шелохнулся. Джон смотрел в широко распахнутое окно, и Пол заметил его стеклянный отстраненный взгляд, полностью расслабленное лицо, на котором отсутствовали какие-либо эмоции. Джон выглядит чрезвычайно опустошенно, Пол заметил усталую синеву, залегшую под глазами, и в глазах его плескалось одиночество. Это очень удивило Маккартни, потому что этот Джон, которого он сейчас видел, сильно отличался от профессора Леннона, — веселого и энергичного преподавателя, источающего уверенность. Стоило ему переступить порог дома, как он терял всю свою многословность, живость в глазах и действиях. Его выматывала работа, потому что она требовала от него кучу энергии, для того чтобы зажечь в глазах учащихся огонек интереса, и домой он приходил с чувством облегчения, и, в тоже время, с чувством бессилия, особенно под конец недели. Пол понял, что Джон долгое время жил один, и наверняка эта квартира не слышала голоса хозяина, ведь ему было не с кем разговаривать. Тут Джон привык быть наедине с собой, поэтому снял маски и обнажил свое холодное нутро, которое никто много лет не согревал. Пол видел в его взгляде пустоту, которая затаилась там много лет, словно он хранил в себе трагедию, которую не принято было озвучивать.
Джон наконец повернулся к нему, и по одному только проницательному взгляду понял, о чем думает Пол. Он обнял рукой парня, все-таки улыбнувшись — внезапно тепло и нежно. Словно его лицо не могло становится стеклянным, и Полу это только показалось, потому что разве человек может смотреть так отчаянно грустно, и, в тоже время, так ласково и трепетно? В голове не укладывалось.
— Извини, что неразговорчивый. Понимаешь, весь день драл глотку чтобы объяснить этим тупицам, что авангард — это не бессмысленный красочный понос.
— А разве в курс истории включено изучение авангарда?
— В том-то и дело, что нет. И я пытаюсь исправить эту ужасную ошибку!
Они тихо смеются, и Пол радостно ощущает, как ходит ходуном от смеха грудь Джона под его ухом. Пол отобрал у Джона блокнот, и с удивленным воплем: «Это я?!» глазел на геометрическую фигуру, издалека напоминающую человеческий силуэт. Ну, если прямоугольник с летающими квадратами вокруг него можно назвать так. Пол рассудил, что этими квадратами являлись рамками, которые он держал в руках, а прямоугольник — это он сам. Еще там были другие геометрические окружности, — круги и треугольники, но юноша побоялся присматриваться к ним и искать смысл, да и блокнот очень скоро у него забрали.
— А мне кажется очень похоже. Особенно твое лицо, — ехидно прокомментировал овал с черной тучей над ним, которая, наверное изображала волосы Пола.
Маккартни хотел вырваться из объятий Леннона, пинался и пихался, но все же сдался, навалившись сверху на Джона. Тот держал его крепкой хваткой, прижимая груди, словно Пол был солнечным зайчиком, который хотел ускользнуть из рук. А ведь он и правда светлый, весь сотканный из радости, и Джон не хотел отпускать свое недавно найденное солнце, крепко держал в руках, чтобы не убежало, скрывшись за пушистыми облаками. Пол скрашивал его серые будни, вливал в них теплые оттенки, иногда — пестрые и яркие, иногда — пастельно-нежные. Джон и забыл это чувство, которое внезапно проснулось в нем, чувство того, что отчаянно нуждаешься в ком-то.
Пол рисует на груди Джона кружочки, а тот треплет его волосы, измазанные лаком. Маккартни, конечно, недоволен что его тщательно уложенную шевелюру взяли и испортили, но он быстро затыкается, когда Джон его настойчиво целует. Рука в волосах властно надавливает на голову вниз, прижимая к себе, и Пол пытается поспеть за чужими губами, чтобы ответить на поцелуй. Внизу живота предательски тянет от ощущения влажного языка, который врывается в его рот, словно в собственные владения, переплетается с ним в жарком танце. Пол отлипает, потому что вот-вот задохнется, то ли от нехватки воздуха, то ли от эмоций, а Джон продолжает тянуть его на себя, покрывает поцелуями шею. Пол, не сдержав звук, рвущийся прямиком из горла, тихо стонет, и Джон треплет его за волосы с довольной ухмылкой на губах.
— Мальчик, да ты весь на взводе, — он довольно смотрит на порозовевшее лицо и зацелованные губы, красные и опухшие от поцелуев.
— Неправда, — перекатывается Пол на другой конец кровати, скрывая свое возбуждение в штанах.
Его щеки горят от стыда, кровь приливает к ушам и выдает с потрохами, а он ничего не может поделать со своим телом, которые слишком чувствительно отзывается на каждое действие Джона. Да что там, иногда ему достаточно просто подумать, вообразить или вспомнить жаркие касания, чтобы почувствовать тесноту своих брюк. А Леннон только и пользуется этим, уже знает все его слабые места на теле, где нужно надавить, где погладить, чтобы из искры добыть огонь, чтобы Пола бросило в жар. Вот и сейчас Джон осторожно кладет свою ладонь ему на бок, мягко проводя ею, словно успокаивая. У Пола спина напряженная, и он вцепляется в простыни, когда чувствует дыхание на своем затылке.
— Как же я хочу тебя, малыш, — рука Джона наконец то обвивает его, обнимая, а от вкрадчивого шепота по позвонку ползут мурашки.
— Не называй меня так, — говорит Пол, и в его голосе нет упрямства, потому что хоть он почти и смирился с этим прозвищем, но сдаваться так просто ему тоже не хотелось.
— Но ты же совсем малыш, такой ранимый и чувствительный, — Джон аккуратно целует его куда-то за ухо, словно извиняясь.
Пол разворачивается и смотрит в глаза Джона, наблюдает как зрачок набухает в его радужке, расползается почти до краев — и все это за миллисекунды, прежде чем снова стать нормальным по размеру. Он внимательно смотрит на лицо Джона, чтобы понять, что на нем написано, о чем он думает на самом деле. Тот тоже внимательно глядит на него, но совсем по другим причинам, как будто любуется Полом, впитывает в себя каждую черточку на юношеском лице. Знаете, так обычно делают художники, долго смотрят на что-то, что зацепило их взор, словно отпечатывая на внутренних стенках века образ, и затем рисуют его по памяти, с точностью до точки. Только художники могут замечать мелочи, на которые многие люди не обращают внимания. Джон замечает, что кожа имеет сотни оттенков, она совсем не однообразно бежевая, как многим кажется, и у каждого отдает разными оттенками: желтоватым, розовым, оливковым, в редких случаях — мраморно белым. Джон может заметить, насколько круглое лицо, или квадратные руки, цепляется глазами за родинки и веснушки, и всегда пристально разглядывает цвет глаз. А у Пола глаза как отдельный пейзаж, в нем есть и ярко-зеленый оттенок травы, и коричневые вкрапления виднеющейся земли, и ореховые, и серо-болотные тона. Пол ловит этот восхищённый взгляд, и говорит ему, словно наперекор:
— Ненавижу свое тело, — Джон смотрит на него неверяще, с непониманием. — Что тебе во мне нравится?
— Всё, — отвечает Джон, но видит, что Пол хочет более подробного ответа.
Ему девятнадцать, и комплексы еще терзают его голову, а ему никто никогда не говорил, что он красивый, кроме Джона, и теперь он хочет узнать, чем же именно он красив в его глазах. У них все началось неправильно, задом наперёд, сначала их друг к другу притянула Судьба, сцепив их в один комок страстей, кинув их в растопленную печь наваждения, и только теперь они искали причины этого. Они потихоньку узнавали друг друга, раскрывали друг другу душу, как будто знакомились.
— Я люблю твои большие, выразительные глаза, — Джон наклоняется над Полом, а тот полностью ложится на спину, готовясь внимательно выслушивать. — Люблю твои губы, особенно когда они растянуты в улыбке.
Джон впивается в приоткрытый рот, целует настойчиво и хозяйствует языком, обводит им каждый уголок внутренней щеки, выбивает поцелуями довольное мычание, и, наконец — первый стон, тихий и короткий, в самые губы.
— Люблю твой голос, — Леннон в последний раз цепляет нижнюю губу и спускается вниз, припадая к шее. — Люблю целовать твою шею. Люблю ставить на ней отметины, чтобы ты реже показывался на людях, потому что тогда ты больше проводишь времени со мной. Люблю когда ты носишь мой шарф или свитер, чтобы прикрыть их. И даже если кто-то и заметит это, он будет точно знать, что ты принадлежишь кому-то. Принадлежишь мне.
Тихие вздохи вырываются из горла, когда горячие губы терзают кожу на шее, приникая к ней поцелуями. Джон сцеловывает каждый сантиметр от подбородка до ключиц, зубами оттягивая места, где кожа совсем тонкая и чувствительная. Он спускается дальше, задирает футболку наверх, проводит руками, пальцами пересчитывая выпирающие ребра, носом тычется под дых, где солнечное сплетение. Наверное там, как у любого светила, у Пола находился сгусток сияющей солнечной энергии, и ядро находилось прямо тут, под рёбрами. Именно здесь, в районе желудка, Маккартни чувствует щекотливые чувства, как будто внутри него от слов Леннона просыпаются бабочки и взмывают куда-то, пытаются вырваться наружу и бьются об стенки живота. Джон сгорает от желания спрятать свое солнце, чтобы на него больше никто не смотрел и любовался им, потому что он видит, как смотрят вслед Полу девушки, как тихо хихикают и натягивают улыбки при виде него. Он видит, как Пол улыбается каждому знакомому, чувствует исходящее внутреннее тепло, что он дарит этим людям. От того сильнее вжимает его в стену пустого класса, потому что его голод крепнет от мыслей, что Маккартни ходит совсем рядом, но его нельзя коснуться, обнять и поцеловать когда хочется, и он крадет каждую свою свободную минуту, чтобы прижаться к нему телом, почувствовать горящие губы на своих губах, чтобы наконец вдохнуть свежий запах мяты.
— А еще у тебя стройные ноги, — рука сжимает бедра, отчего Пол глухо стонет себе в кулак. — Слишком длинные, правда, но их можно закинуть себе на плечо, чтобы не мешали…
Маккартни задыхается, когда рука скользит в штаны, сжимая напряженную плоть. Он хочет спросить, наконец, выкрикнуть Джону: «Что ты любишь сильней: мое тело или мою душу?». Но все, что слетает с языка, это бессвязные стоны, и все мысли сбиваются в кучу, толкаются в голове, отчего перед глазами летают искры. Прошло, казалось бы, несколько недель, а он и не знает ответа на вопрос, который его бесконечно терзает: любят ли его на самом деле, или хотят его оболочку? Если любят, то за что и почему? Ведь он ничего не может предложить этой любви и заботе, что его окружает. Пол думал о том, почему Джон впустил его в свою жизнь, что он сделал такого, чтобы добиться расположения. Неужели дело только в банальном желании, а все остальное — розовая чепуха, абсолютно надуманная? Может быть такое, что любви просто нет, и мы все просто ищем человека, чтобы утолить свой внутренний голод?
Джон вытаскивает свой член, ноющий от напряжения, и широкой ладонью накрывает их обоих. У Пола от этого сносится крыша, потому что он вплотную чувствует чужую плоть, как она пульсирует и точно также требует разрядки. Конечно, он не выдерживает долго, кончая раньше Джона, и с минуту просто лежит на сбившейся простыни, сжимая и разжимая пальцы на ногах. Его словно выкидывает на берег, он закрывает глаза, и слышит сбитое дыхание Джона, его хриплый стон и секундную тишину, обозначающую финиш. У него закрыты веки, но он видит под ними фейерверки, и ждет, пока цветастые пятна не прекратят мерещиться ему перед глазами, параллельно выравнивая свое дыхание. Приходит в себя только тогда, когда теплые губы целуют его лицо, — там, где опущенные ресницы только что касались кожи.
Пол открывает глаза, и как радостно ему видеть перед собой лицо Джона. Как будто чувствуешь себя маленьким ребенком, от которого родитель прячется за книжкой, и каждый раз счастливо улыбаешься, когда он магическим образом с громким: «Ку-ку!» высовывается наружу. Тепло разливается в груди, когда Пол ощущает чужое тело, лежащее рядом, и они довольствуются тишиной. У Маккартни в голове приятно пусто, как от алкоголя, и единственное, что заслуживает его внимание — мерное постукивание сердца Джона. Он лежит на его груди, прямо над тем местом, где оно расположено, и это биение действует убаюкивающе.
Джон же этим временем внимательно рассматривает, как подрагивают длинные ресницы, и у него складывается стойкое ощущение, что они живые. Они похожи на крылья какой-то бабочки, которая притаилась в густой траве, и только дрожащие покачивания от ветра выдают её. У Пола трогательно трепещут ресницы, как будто он вот-вот совсем сомкнет глаза и провалиться в дрему, и Джон тихонько дует на него, отчего веки дрожат еще чаще. Сначала Пол не замечает этого, но потом, когда дуновение усиливается, внезапно устремляет свои глаза наверх, упираясь взглядом в Джона. Вид у него немного удивленный, и это очень забавит Леннона.
— Что ты делаешь?
— Сдуваю с тебя пылинки.
Джон еще раз дует на Пола, и тот жмурит глаза, защищаясь от потока воздуха.
— Видимо, дома ты совсем не убираешь, раз на мне уже осела пыль, — смеется Пол, и Джон довольно хмыкает в ответ на эту шутку.
— Ну прости, хозяюшка. Обещаю, что в следующий раз по твоему приходу здесь будет все сверкать от чистоты.
— И подоконники не забудь протереть, на них куча пыли и пепла.
Джон смотрит в окно, и внезапно осознает, что хочет выйти на улицу и подышать свежим воздухом. Его манит черный квадратик неба, который ему доступен для обзора — точно «Квадрат» Малевича. Он думает пару секунд, а потом легонько тормошит Пола за плечо, предлагая ему прогуляться с ним.
— Пойдем смотреть на звёзды?
***
Они гуляют по ночному Лондону, — стрелки часов миновали число десять, но город не спал. Тут и там проезжали машины, и улицы освещал свет десятков фонарей и вывесок. Пол любил гулять с Джоном в темное время суток, когда можно было незаметно взять Леннона за руку, и не переживать, что это заметят окружающие. Он так и сделал, а Джон шел рядом и вел их куда-то, утверждая, что знает отличное место для того, чтобы смотреть на небо. Они заходят в безлюдный парк, и где-то сбоку за ограждением журчит Темза, они идут по асфальтированной дорожке, а затем сворачивают на холмик, чтобы подняться на него. Снизу текла река, и холм словно обрывался возле самой вершины. Вдоль реки строился низенький заборчик, на который они оперлись, остановившись. Джон смотрит, не отрываясь, на небо, а Пол разглядывает окружающее место, больше слушает: как шелестит подстриженная трава, как со стороны дороги доносится гул проезжающих машин, как журчит зеленоватая вода и как тихо дышит Джон. Если Джон умел смотреть, то Пол умел слушать. Наверное поэтому один был художником, а другой музыкантом. Леннон закуривает сигарету, — Пол краем ухом уловил, как чиркает зажигалка, и пускает сизый дым сначала в легкие, а потом наружу, провожая его взглядом. Пол наконец-то поворачивается к нему, наблюдая эмоции на его лице, и снова видит задумчивость, отстраненность и бесконечную пустоту в глазах, как будто в них были спрятаны черные дыры. Наверняка Джон думал о чем-то своем, глядя на проглядывающиеся звезды на черном холсте неба. Пол точно не мог определить, чем обусловлено его меланхолическое настроение: может он запоминал открывшийся пейзаж, чтобы потом нарисовать, или задумался о прошлом, окунувшись в воспоминания, может быть думать о Джулиане и том, как он далеко, а может ни о чем и одновременно обо всем сразу. Пол долго вглядывался в темноте в его лицо, и только конец горящей сигареты служил ему освещением, красной точкой отражаясь в бездонных глазах. Пол смотрел и смотрел, и все же спросил, не выдержав молчания: — О чем ты думаешь, Джон? — он опускает вниз голову, вглядываясь в воду, в которой отражались они и ночное небо. — О чем ты думаешь, когда стоишь вот так со мной, в эту секунду, а мне все кажется, что тебя нет рядом? — Ни о чем, на самом деле, просто смотрю на звезды и курю сигарету. Они удивительно яркие сегодня. — Нет, ты сам где-то далеко-далеко, своими мыслями, — Пол вздыхает, сжимая холодные перила. — И только твое тело стоит возле меня, курит и бессмысленно пялится на небо. Джон молчит некоторое время, докуривая сигарету, а затем тушит ее, и Пол видит, как окурок летит куда-то вниз, в реку, тут же уносясь течением. Джон продолжает глядеть куда-то вверх, а Пол — вниз. — Знаешь, Пол, просто каждый человек хранит внутри себя трагедию, которая, наверное, отражается в его глазах, — голос у Джона внезапно чуть хриплый и чуть просевший, как будто он не разговаривал целую вечность. — Она оставляет отпечаток во взгляде, но этот отпечаток видно в редкие моменты, когда глаза ни за чем не наблюдают. Когда человек на короткое время забывает о всех заботах и находить время, чтобы заглянуть внутрь себя. — Что за трагедия у тебя, Джон? Я хочу узнать, — Пол пытается говорить легко, как будто речь идет о погоде или новостях, но в голосе проскальзывает волнение. Джон снова замолкает, делая паузу, как будто чувствуя, что сказал и так много лишних слов, и ему надо от этого передохнуть. Он кидает короткую, но очень честную фразу: — Очень простая — одиночество. — Это все из-за меня. Потому что я не могу это исправить, — говорит Пол, кусая свои губы, потому что ему становится почему-то нестерпимо грустно и больно. Непонятно только, отчего: от мысли, что он не может сделать Джона счастливым, заполнив его одиночество, или просто потому, что чувствует чужое несчастье? — Мой милый, милый ангел, — Джон поворачивает голову, перенаправляя взгляд со звезд на Пола. — Ты — единственная яркая краска в моей серой жизни. Это не твоя вина, что тебя не хватает, чтобы закрасить все полотно. Одиночество — есть отсутствие любви, а её я был лишен с детства, потому что рос без матери и отца. Я прожил двадцать семь лет, а меня толком никто никогда и не любил, понимаешь? Эта дыра росла вместе со мной, и боюсь, что её будет сложно заполнить. Пол садится на перила, и осенний ветер дует ему под куртку. Он запрокидывает голову назад, чтобы разглядеть ночное небо. Джон пододвигается к нему, обнимая спереди, словно боясь, что Пол может сорваться вниз в любую секунду. Или улетит — разве у ангелов нет крыльев? А Пол боится, что дыра, которая в Джоне с пяти лет — а именно тогда он него ушла мать, и незадолго бросил отец, не имеет дна, и он никогда не сможет её залатать. Мысль о собственном бессилии в этой ситуации действует удручающе, и он сглатывает образовавшийся комок в горле. — Ты только что назвал меня ангелом? Пол, улыбнувшись, смотрит вниз, прямо в глаза, в которых, казалось бы, застыли ледяной коркой непролитые слёзы. Или как иначе объяснить, что они так хорошо отражают в себе звезды? Пол мысленно обещает себе растопить эти ледники, и буквально так и происходит, потому что каждый раз, когда Джон смотрит на него, в его взгляде теплится любовь, как сейчас. А Пол тем временем продолжает комментировать вещи, которые ему сказал Джон, нарочно совсем неважные, потому что он чувствует, что если сейчас углубиться в истинную тему их разговора, то из его глаз посыплются слезы. Пол совсем близок к тому, чтобы начать плакать, непонятно отчего, но он пытается отогнать это чувство, прячет за веселыми нотками в голосе. — И если я краска, то какая? Желтая, красная? Может, зеленая? Леннон почему-то не отвечает ни на первый, ни на второй вопрос Маккартни, но говорит одну короткую фразу, которая отметает все вопросы в сторону, и ставит все по своим местам. Говорит по слогам, смотря прямо снизу вверх в блестящие глаза, сжимая тело Пола в крепких объятьях. — Я люблю тебя.
