University AU

      Учительское бремя было тяжелым и изнурительным, но Джон его любил. Ему нравилось побуждать юные умы на мысли, не важно как, через свои картины или через свои лекции, но это являлось его главной жизненной задачей. Джон ненавидит вставать рано утром, не любит, что в его кабинете всегда стоит спертый воздух, не выносит глупое начальство, которое вечно тычет ему в нос своими прерогативами. Но Джон терпит все эти вещи, которые в конечном итоге кажутся ему мелочами, когда он видит светящиеся лица студентов, или бывшие ученики зовут на свои выставки, и в их взгляде читается бесконечное «Спасибо, Профессор». Джон считает, что если среди сотен учащихся сможет зажечь звезду, хотя бы одну, то он косвенно сделает мир лучше. На него давит ощущение того, что в каком-то смысле может повлиять на судьбы людей, сидящих в аудитории, ведь это огромная сила — давать знания, и вместе с тем огромная ответственность. Может, он часто опаздывает, курит в кабинете вопреки правилам, не якшается с директором, за что его можно окрестить самым безалаберным учителем на свете, но он крайне серьезно относится к сути своего ремесла, в отличие от многих коллег, которые преподаватели только по профессии, но не в душе. Джон не хотел, чтобы его видели серым и уставшим, а он чертовски уставал от своей работы, но не мог позволить себе говорить нудным, зачитывающим голосом, и если у него стояли по расписанию пять пар, то все пять часов он был обязан быть живым и интересным. У него иногда хрипело горло, но не потому, что он кричал на студентов, — у него всегда поддерживалась дисциплина в аудитории, — а потому, что рассказывал без умолку. Он умел руководить классом: если нужно было молчать, то молчали все, если нужно было говорить, то высказывался каждый, если Джон шутил, то кабинет наполнялся дружным смехом.       Он полюбил университет, который ощущался теперь, как второй дом, ведь половину своего дня он проводил именно здесь. Ему нравилась атмосфера, царящая в этом здании, ведь даже когда звенел звонок и коридоры пустели, затихая, все равно ощущалась будничная суета: скрежет ручек, монотонный бубнеж преподавателей, скрип стульев. Здесь были места, в которых всегда было шумно, например, в столовой. Были места, в которых обычно царила умиротворяющая тишина, — библиотека. В Университете было много учащихся, и все они были колоритны и своеобразны: театралы, музыканты, дизайнеры и художники. Здесь была всякая молодёжь: и пестро одетая, и со строгостью во взгляде, и вечные балагуры, сбивающиеся в шумные компании, и одиночки, слишком странные даже для творческой среды.       Любить университет было еще легче, когда знаешь, что по нему ходит один второкурсник с волосами вороньего отлива и глазами-изумрудами. Возможно, он сейчас сидит и скучает на какой-то паре, возможно, даже думает о Джоне. Его было весело ловить в коридорах или во дворе, тащить в места, где хотя бы на минуту можно побыть наедине, не боясь посторонних глаз. А этот парень всегда смеялся и шутливо брыкался в объятиях, а затем сам наваливался на Джона, со всей своей юношеской нетерпеливостью, как будто хотел сбить с ног. У этого парня всегда в волосах стояла свежесть мяты и были холодные руки, которые хотелось бесконечно согревать. Он любил пропускать первую пару по средам, потому что именно в это время у профессора Леннона не было занятий, и всегда один час бессовестно прогуливал в кабинете искусствоведения на первом этаже. Этот парень любил, когда его садили на первую парту и целовали в шею, хотя он никогда в этом не признавался. У него была привычка одалживать вещи и не возвращать их: ручки, серый шарф, куртка, старые кожаные часы, доставшиеся Джону от дяди, которые фиксировались на предельно маленькой ширине, потому что у этого парня были хрупкие запястья. Иногда он курил его, Джона, сигареты, пил его кофе из его кружки, рисовал на полях его блокнота и заходил к нему домой в гости. Иногда на парня находило творческое настроение, и он притаскивал свою гитару, пел что-то очень романтичное. Надо сказать, объясняться песнями он мог намного лучше, чем просто словами. Этого удивительного парня звали Пол, и Джон Леннон шептал это короткое имя на каждом выдохе, в перерывах целуя кожу на ключицах.       — Пол, Пол, Пол…       Джон искренне полюбил среды. У него не было первой пары по расписанию, и в пустой кабинет всегда пробирался Пол. Он запомнил этот стук: негромкий, ровно три удара, прежде чем старая дверь скрипнет и откроется. Затем всегда щелкала задвижка и раздавались мерные шаги — Джон запомнил эту поступь, легкую походку. Пол никогда не здоровался сразу при входе, вместо этого он клал руки Леннону на плечи, тянулся к его губам, и только после обжигающего прикосновения шептал прямо в губы «Привет». У Джона всегда внутри срабатывал какой-то магнитный механизм, иначе как объяснить то, что буквально в следующую секунду он прижимался вплотную, стирая ничтожные сантиметры между ними? А Пол всегда ужасно довольно улыбался — не это ли счастье быть желанным? — и обвивал Джона всеми конечностями, запрыгивал на руки, которые уже несли его к ближайшей столешнице. Вообще, Леннон ненавидел, когда студенты усаживались своими задницами на парты, но Пол был исключением — он сам его усаживал туда. Потому что обоих съедало нетерпение, в каждом движении была дикая жажда, как будто они не виделись несколько лет, но им было достаточно одного-двух дней, чтобы соскучиться друг по другу.       — Почему это на твое систематическое отсутствие закрывают глаза? — однажды спросил Джон.       — Профессор Старки добрый, — заверяет Пол, пока тянется к чужим губам. Джон смеется прямо в них, когда говорит:       — А он считает тебя хорошим мальчиком!       Джон Леннон все больше и больше убеждался в том, что Пол Маккартни не имеет совести и полон наглости, потому что только он может две недели почти не контактировать, а затем нагрянуть во время обеденного перерыва как снег на голову. Вообще, ему стоило бы порадоваться, что студент наконец-таки перестал прогуливать пары по средам, и возможно взялся за учебу, но профессор Леннон был, видимо, ненормальным учителем, потому что это его только раздосадовало. В тот самый день природа будто бы вспомнила, что в календаре значится декабрь, и с неба падали большие хлопья снега. Джон лениво жевал бутерброд и заполнял отчет, изредка поглядывая на белеющие пейзажи за окном. Он сильно задержался с бумагами, и ему дали крайний срок для того, чтобы он их наконец сдал, — завтра. Ручка спешно скакала по листам, оставляя за собой след в виде корявого почерка. Джон считал, что обед — святое время, в которое не должны влезать студенты или работа, но сегодня пришлось пожертвовать им, чтобы сделать отчетность, и это его жутко раздражало, ведь он очень не любил, когда что-то шло не по плану. Поэтому, когда объявился Пол, встав возле письменного стола, он смерил его хмурым взглядом.       — Ты сейчас не вовремя, — коротко оповестил Леннон, снова продолжив писать.       — Хочешь узнать, почему меня не было?       — Нет.       — Почему?       — Я работаю, — голос у Джона был холодный, как зимний ветер или заиндевевшие ветки деревьев.       Тихо шаркала ручка, разбавляя повисшую тишину. Джон изо всех сил старался держать в голове цифры, погрузиться в работу и не отвлекаться, чтобы наконец докончить эту документацию. Как будто знал, что стоит ему заглянуть в ореховые глаза, как все пойдет к черту, кувырком, заботы покинут его голову и он вновь поддастся силе магнетизма. Внезапно Пол сделал шаг вперед и опустился вниз, сев Джону на колени. Он обхватил шею Леннона руками, уткнувшись носом куда-то в плечо, и Джон увидел, что снежинки запутались в его волосах. А еще на нем был серый шарф — его шарф, и черная куртка — его куртка. Джон уставился на Пола, как на какое-то недоразумение, надо сказать, красивое, но это только все усложняло.       — Тебе что, плевать на то, что я не приходил по средам и даже по выходным? — подает голос Маккартни, и в нем скользит искренняя обида. Как будто это не он, а Джон пропал на две недели.       — Послушай, — Леннон глубоко вздохнул, как будто собираясь с силами для воспитательной беседы. — Ты не объявляешься достаточно долгое время, а затем приходишь, когда хочешь. И что мне думать обо всем этом?       — Я хочу бросить колледж, — после этих слов рука Джона отпускает ручку, спихивая кучу бумаг на край стола. — Мы с группой теперь выступаем в одном баре. Каждый день.       Профессор Леннон понимает, что сейчас ему не до бутербродов и отчетности, и эти дела придется отложить. Он смотрит в полные решительности глаза, и понимает, что Маккартни не нужно задавать вопросы вроде: «Ты уверен?», «Что скажут родители?», «А это хорошая идея?». Нет, ему нужны поддержка и доверие. Потому что этот парень не был склонен к чему-то безрассудному, и наверняка не один день думал на эту тему.       — Хорошо, — лед в голосе Джона плавно тает, и он позволяет себе одной рукой приобнять спину Пола. — Можешь пожить у меня, если из общежития выгонят.       — Нет, мы с Джорджем уже нашли себе комнату.       — Здорово. Где?       — В месте, где мы выступаем, на втором этаже есть хостел.       — Понятно. Если надоест спать с тараканами, приходи спать со мной.       Пол смеется, а у Джона на душе снова настает покой. На самом деле он не хотел, чтобы между ними было напряжение, наоборот. Маккартни похож на солнце, которое может ласково светить и дарить солнечные поцелуи, а может спрятаться за тучами и не показываться долгое время. Джон был ужасно раздражен и обижен его отсутствием, ведь из-за этого он снова почувствовал серость будней, они как пресная еда: вроде и делает сытым, а никакого удовольствия от процесса не получаешь. Джон может есть любую еду: соленую, кислую, сладкую, горькую, лишь бы вкус жизни ощущался на кончике языка. Леннон снова чувствует его, когда Пол осыпает его лицо поцелуями, перебирает пальцами колоски волос на затылке.       — Прости меня, — говорит юноша, аккуратно беря в руки лицо Джона, и в его голосе звучат извиняющиеся нотки. — Прости меня, Джонни…       Конечно, Джонни прощает его, стоит только губам слиться в одно целое, что-то очень родное. Пол целует нежно и проникновенно, но затем трепет уступает место страсти, касания становится все более обжигающими. Леннон чувствует, что рубашка на нем становится тканевой тюрьмой, мучая запертое в ней тело духотой, но находит в себе силы отлипнуть от Пола. Тот раздосадованно стонет прямо в губы, и в глазах у него столько неприкрытого желания, что от этого черные зрачки увеличиваются в диаметре.       — Не здесь, — рука Джона поправляет съехавший галстук. — И не сейчас, у меня через полчаса планерка. Ради Бога, не надо только… так смотреть на меня.       А Пол глядит по-щенячьи, льнет к нему вплотную своим телом, ерзает на коленях и потирается о бедро Джона бугром, проглядывающим через ткань штанов, шепчет тихо-тихо в самое ухо «Пожалуйста», и от этого звука сердце ухает куда-то вниз, пропуская пару ударов. У Джона все внутри подрывается, как будто Пол ластиком стер нарисованную графитом границу, и эта линия обозначала его сдержанность и стойкость. Профессор Леннон думал, что она была устойчивой, почти каменной, но он глубоко ошибался, потому что через пару минут кресло под ними хрипло скрипело, словно грозилось опрокинуть двух любовников, но для них уже ничего не существовало: ни времени, ни места, исчезла одежда вместе с планами в голове. Это потеряло значение, стоило только стереться границе дозволенности, все сузилось до подпрыгивающих движений бедер, и с каждым толчком они поднимались выше, так высоко, что можно было коснуться седьмого неба, на котором, как говорят, водилось счастье. Надо ли упоминать то, что мистер Леннон опоздал на планерку и просрочил сдачу документации?        Конечно, кроме сред были выходные. Можно было не спать до утра, гулять по парку и наблюдать видоизменения природы: как холод раздевает деревья, обвешивая их белоснежными шубами, как медленно замерзает река. Темнеет уже намного раньше, но это даже нравится Полу, ведь так было легче прятать переплетённые руки. Чем холоднее были вечера, тем сильнее мёрзли его пальцы, и тем дольше приходилось греть их в кармане чужой куртки. Ладони у Джона были всегда сухие и теплые, Пол уже успел выучить каждую складку на них, знал про незаметный шрам на указательном пальце — художник всегда точил карандаши ножом, и однажды нечаянно резанул себя по коже. Пол любил каждую венку на руке, выслеживал взглядом голубые линии, хорошо видимые на молочной коже, когда Джон работал у холста, по привычке закатав рукава. Они тянулись по всему предплечью и обрывались, уходя под одежду.       Пола и его группу позвали играть в один кабак с учетом того, что они будут работать без передыху, буквально по восемь, а по пятницам даже по десять часов подряд. Надо сказать, что он был счастлив, даже несмотря на грубую и не особо вслушивающуюся аудиторию, ждущую только выступлений стриптизерши, которые чередовались с исполнением песен их группы. Маккартни не хотел, чтобы и так немногочисленные деньги отца тратились на учебу в университете. Да и ему не нужны были оркестровые инструменты и пыльные аудитории, он предпочел острую смесь запахов из спирта и сигаретного дыма, шум гуляющей толпы вперемешку со звоном стаканов. Пол не хотел слушать о том, как играть, он хотел просто играть, и многочисленные часы в этом месте сделали из них слаженную команду. Они так хорошо заучили репертуар, что могли импровизировать прямо на сцене и в перерывах переругиваться с посетителями бара, при том, что все это органично смотрелось в пределах их выступлений. Пол научился и петь, и играть на гитаре, и даже умудрялся курить, не отходя от микрофонной стойки. Он научился не морщиться, когда выпивал крепкий виски, потому что ночи были долгие, а как-то коротать их надо было. Декабрь проходит стремительным темпом, он похож на череду мрачно-серых картин, наполненных сигаретной завесой бара, которая разбавлялась видами ночного Лондона и теплыми посиделками в квартире Леннона — она контрастировала своей преимущественно белой палитрой, выглядела опустело и просторно по сравнению со злачным местом, где в пятницу не было свободных стульев, а сцена была такая крошечная, что если начать кружиться, есть риск укокошить кого-то грифом гитары.       У Джона было много книг с иллюстрациями известных художников и не очень известных, по крайней мере, Полу. Иногда, когда Леннон был занят написанием картин, Маккартни брал в руки собрание картин Моне и разглядывал неровные, будто смазанные мазки, которые давали впечатление того, что картина не статична, а живет и движется в своем времени. Джон обожал импрессионизм, и Пол в какой-то мере тоже разделял эту любовь — ему нравилось, что во многих работах импрессионистов играли роль цвета и образы. Помимо иллюстрированных книг было место на полках и художественной литературе, и сборникам стихов. Пол однажды совершенно случайно нашел одну тоненькую книжку, когда искал свои носки под кроватью (прошлой ночью он особо не думал о своей одежде, ведь она только мешала — вещи слетали с них смятыми комками ткани). Он открыл её на загнутой страничке и принялся читать, сев прямо на пол. Джон сидел у мольберта в той же комнате, почти полуголый, потому что его не особо волновали поиски верхней одежды, в отличие от Пола, и проснувшись, он прямо в таком виде сел за работу.       — Нашел? — поинтересовался Леннон, не отрывая взгляд от полотна, рукой продолжая делать плавные линии.       Пол, вдохновленный поэзией, внезапно вместо ответа прочел вслух последние строчки стихотворения:

«…Завтра забудешь, что тебя короновал, что душу цветущую любовью выжег, и суетных дней взметенный карнавал растреплет страницы моих книжек… Слов моих сухие листья ли заставят остановиться, жадно дыша? Дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг.»

      А затем точно также резко замолк, обдумывая прочитанное. Джон повернул голову, уставившись на Пола: тот сидел с книжкой в руках и с задумчивым выражением лица грыз ноготь на безымянном пальце. Леннон, отложив кисти, чтобы ненароком не заляпать холст, рассмеялся, и Маккартни вздрогнул, как будто отойдя от глубокого сна.       — Прости, ты что-то сказал?       — Да так, ничего. Маяковский, значит? Великий поэт, несмотря на то, что законченный коммунист.       — Этот самый великий поэт лежит у тебя под кроватью, а не на полке.       — Посмотри, может рядом с ним завалялась моя рубашка?       — Нет, но тут есть пыль и пару скомканных бумажек, — Пол брезгливо морщит нос, проводя пальцем по обложке книги. — Это потому что я не заходил почти неделю.       — А я говорил тебе переехать ко мне, — Джон только улыбнулся, возвращаясь к работе.       Пол тогда носился по спальне с тряпкой, а сборник стихов утащил к себе, найдя их весьма вдохновляющими. Возможно, он не трогал Джона по причине того, что у него было хорошее настроение в то зимнее утро, а может из-за того, что художник писал его портрет, и лучше было бы его не отвлекать. Мало ли: выйдет у нарисованного Пола кривой нос или слишком большой подбородок, а ему эту картину еще потом у себя на стене вешать, ведь Джон собирался ее ему подарить.