Неволенный

— Как договаривались. Я смажу календулой, а ты стягивай. Хаширама только молча кивнул в ответ на слова Тобирамы, наблюдая, как тот оголяет Изуне правое плечо и принимается отрывистыми движениями наносить мазь на ссадины и порезы. — Сейчас будет довольно неприятно, Изуна-кун. Станет зудеть, потерпи, — поколебавшись, старший Сенджу всё же посчитал нужным предупредить военнопленного об этом. Изуна же ни на миг не изменился в лице, даже когда смуглые ладони Хаширамы стали вливать в него чужеродную чакру. Эта медицинская техника была Учихе не знакома. В местах увечий, где были руки Хаширамы, ощущался болезненный жар, будто туда прислонили раскалённую сталь, и (Изуна ручался, что не ослышался) доносилось тихое шипение стремительно регенерирующих волокон. Только это ирьёнин-дзюцу уже являлось доказательством оплота гениальности Хаширамы — никто из шиноби в данное смутное время так исцелять не умел. — Он такой покладистый… — несколько минут спустя раздался вблизи гучный бас Хаширамы. — Тобирама, ты его запугал? — Больно надо, — едко откликнулся тот неподалёку. Изуна вновь ощутил склизкий холодок на боку: ладонь Тобирамы нанесла успокаивающий антисептик на ноющий обширный начёс (Учиха проехался по камням, когда пропустил удар во время битвы), а затем рука Хаширамы опять болезненно обожгла чакрой травмированные ткани. Хаширама помолчал недолго в напряжении, но потом всё-таки обратился к Изуне: — Изуна-кун, не беспокойся, тебя никто не обидит, если ты ответишь честно. Скажи правду — Тобирама тебя гнобил? — поинтересовался он, понизив голос. — Нет, Хаширама-сан. Со мной обращались хорошо, — отрешённо ответил Изуна, смотря на бескрайнюю чёрную пустоту, простиравшуюся сейчас во взгляде. Эта пустота хоть и была тревожная, но смерти сейчас не предвещала: она пахла лекарствами на травяной основе, мылом, выстиранной одеждой, говорила с Изуной незлобно чужими голосами, дотрагивалась до тела то холодком, то болью. — О-о-о, вот оно как, — протянул голос Хаширамы с нескрываемой ноткой удивления. — Не думал, что у тебя окажется такой стойкий и спокойный характер. Уверен, Мадаре бы на твоём месте пришлось заклеить рот, иначе связанный по рукам и ногам он бы вскоре принялся перегрызать всем глотки! Хаширама издал гортанный смешок — он шутил. Однако же Изуна только коротко кивнул: — Так и есть. Брат гордый и временами бывает вспыльчивый, — ответил он, поддерживая разговор с видом достойным и почтенным, даже несмотря на своё унизительное положение. — Я знаю, знаю! — участливо откликался Хаширама, и в голосе его слышался энтузиазм и бескрайнее добродушие. — Уж вспыльчивый — не то слово! Ему палец в рот не клади! Даже по разговору становилось очевидно, что глава клана Сенджу — человек духом очень сильный. Сильнее, чем его брат. Тобирама был замкнут и грубоват, будто бы спрятавший все свои слабости в недосягаемой глубине сердца от посторонних глаз. Время и война его ожесточили, характером пленитель Изуны был чёрств и холоден. Хаширама же — совсем наоборот. Себя не чурался и был, на первый взгляд, благодушным и открытым — в нынешнее лихолетье эти черты сохранить очень непросто. Однако же Хаширама всё равно сиял, как огранённый алмаз, словно беды все эти не ранили, а только шлифовали его неодолимую и чистую душу. — Есть ли у тебя дети, Изуна-кун? — спрашивал он, осторожно жизнью Изуны интересуясь. — Нет, Хаширама-сан. — Это хорошо… — откликнулся Сенджу задумчиво. — То есть, нет, плохо конечно же! Ох, как бы сказать. Не пойми меня неправильно. Но всегда это грустно наблюдать, когда ребятня растёт безотцовщиной. Снова дыхание смерти почувствовалось где-то там, в отдалении. Изуна лишь опустил голову задумчиво — да, верно, это очень печально. Сам он отца знал сравнительно недолго. Да и радости в этой роли семейной практически не ощущалось — будто рядовым младший Учиха был, а не сыном. Только что вечерами одну еду на всех делили. Может быть, отец его и любил. Просто любовь эту не проявлял, не показывал. А по какой причине — уже никто не скажет. Разве что когда к отцу Изуна отправится в Чистый Мир и в лицо спросит: любил ли? или равнодушен был все эти восемь первых лет его жизни? Думалось Изуне часто: были бы у него дети, он бы их любил больше всех на свете. Он бы их оберегал и заботился: маленькими — лелеял, растущими — защищал, подросшими — обучал, и гордился бы ими всё это время. Воспитывал достойными, но без жёсткости, прислушивался, утешал, когда необходимо, и поддерживал бы — делал всё то, что сам не знавал от отца в детстве (только что брат старший дарил свою опеку, как умел). Но не было у него детей. И, скорее всего, не будет никогда: оставалось их Изуне любить только нерождёнными. Пусть лучше так, чем унизительное тяжкое сиротство, боль утраты. Сейчас Изуна в плену, а день спустя, видят ками, может, и в земле сырой предастся бесконечному сну. — А жена, любимая есть? — спрашивал Хаширама. — Была невеста, — отвечал Изуна честно. — Умерла два года назад. От столбняка. — Ох, нехорошо, — вздыхал понуро Сенджу. — Хворь тяжкая, мучительная. Благо, не заразная. Горюешь по ней? — Она бы не одобрила, — на лице Изуны промелькнула улыбка ностальгическая и чуточку скорбная. — Не к лицу мужчине впадать в уныние. Это её слова. — Мудрая была девчонка и сильная, сразу видно. Жаль, не уберегли. Не уберегли. Изуна помнил, словно вчера это было: на двухнедельную вылазку его провожали с тёплыми объятиями и тоской во взгляде, а дождаться не смогли, не встретили по возвращении. Стоял Изуна на пыльных татами и смотрел на дом пустой и одинокий. Невесту свою он почти любил. Был обходителен с ней, мягок и ласков. Но узы волшебные родственные даже зародиться не успели — потухла и эта жизнь. Очередная. Почтил Учиха её могилку визитом, цветами, благовониями и молитвой. Помолился за счастье, спокойствие и блажь для неё где-то там, куда отправилась её незримая душа на вечный покой. И отпустил. — Но не беспокойся, Изуна-кун. Найдёшь ещё себе жену. И детишек заведёшь, сколько душе угодно. Скоро нестрашно будет их на улицу выпускать, вот увидишь! Что именно имел Сенджу Хаширама в виду под этими словами, успокаивал ли он или пророчил, Изуна не успел осведомиться. — Хватит этой пустой болтовни, — внезапно перебил брата голос Тобирамы, в котором читались нотки непонятного Изуне раздражения. Прикосновения от пальцев младшего Сенджу к телу стали ощущаться грубее и резче. — Рубцы видишь? Тоже убери. — Да они же никому не мешают, — изумился Хаширама искренне. — Вот этому по виду уже больше года. От них ведь никакой угрозы нет, братишка, то ли ты не знаешь? — Не нужны они. Убирай, — отрезал Тобирама твёрдо и замолчал, больше не желая слушать возражений. Хаширама глубоко вздохнул и продолжил работу. Шрамов на Изуне было много. Его тело росло и зрело красивым, стройным, но многочисленные битвы исполосовали кожу уродливыми следами и частично стёрли эту первозданную тонкую красоту. Час возились с ним братья Сенджу. Изуна терпел боль исцеления горделиво и немо, плотно сжав челюсти, пусть кожа его и покрылась холодной испариной. Задаваться вопросом, зачем и по какой причине с ним делали то, что делали, было бессмысленно. Изуна знал чётко о статусе пленника. Он проиграл битву, а вместе с ней — и все свои права. И с ним поступят так, как считают нужным победители. Принимать эту истину было горько и постыдно, но уже ничего не поделаешь. Он и его брат не были святыми, тоже брали пленных. Наблюдал Изуна по многу раз, как те вырывались и кричали отчаянно, брызжа слюной, угрожали, дерзили, метались, словно загнанные в тесную клетку волки. Тщетно пытались удержать малые остатки мужской чести и нагнать на себя хоть какую-нибудь надежду, маленькую иллюзию свободы. И зрелище это было жалким и отвратительным. После лечебных процедур снова Изуну повели в ванную комнату. Лязгнула тоненько сталь: очевидно, Тобирама снова достал оружие, чтобы избавить Изуну от одежды. — Не режь, — вдруг откликнулся Учиха тихо. — Я поведу себя смирно. Тобирама раздумывал недолго, зачем-то выжидал. — Предупреждение моё помнишь? — осведомился он. — Помню, — ответил Изуна смиренно. — Так уж и быть, — явно колеблясь, согласился Тобирама угрюмо. И сообщил: — Знай, повязку сам не снимешь. Это моя техника. Нужна особая комбинация. — Я чувствую, — кивнул Изуна, блаженно ощущая, как приливает кровь обратно к затёкшим рукам, когда на тех ослабили верёвки. — Техника очень грамотная. Чакры мне остаётся только на то, чтобы быть в сознании. Сопротивляться в любом случае я не смогу. Тобирама только хмыкнул на это самодовольно. Хоть руки ему и освободили, искупаться самостоятельно Тобирама не разрешил. Приказал выровняться, положить ладони на колени и не делать лишних движений. Чего он опасался, обезоруженный Учиха понять не мог. Остатки вязкой мази постепенно смывались тёплой мыльной водой, от которой приятно пахло. Изуна позволил себе тихонько этим насладиться, где-то на задворках сознания осмысляя, что это может быть последнее омовение в его жизни. Привычных доселе рубцов не стало: Изуна с внутренней дрожью ощутил чуждую ему гладкость собственной кожи — мокрая ладонь Тобирамы скользнула по его спине, словно лодка по тихой речной глади, ничегошеньки больше не задевая. — Есть будешь? — бросил Тобирама некоторое время спустя, обтирая его исхудавшее от нагрузок и волнения тело. — Не голоден, — мотнул головой Учиха. — Тогда пойдёшь спать. На ночь я буду связывать руки спереди, чтобы не залежал. И ноги. Попробуешь сбежать, знай — вынюхаю и найду. — Понял, — ответил Изуна, и в голосе его вдруг проскользнула ненарочитая мягкость, снисходительность и смешливость. Это волнение Тобирамы почему-то показалось ему необъяснимо забавным. Словно Изуна был такой важной шишкой, что хоть сотню дозорных у ног ставь. Хохма, да и только. — Не сбегу. А тот только рыкнул рассерженно: — Чёртов Учиха… — прогремел. — Пошёл живо! Чем Изуна его вывел так скоро, понятно не было. Вроде бы повёл себя сдержанно и послушно, а Сенджу всё же разозлился. Загадка… На этот раз связали Учиху некрепко, но в движениях всё равно он был очень ограничен. — Я оставлю в комнате теневого клона. Спи, — приказал Тобирама, подведясь с колен. — Почему дозорного мне не выделишь? — осмелился поинтересоваться Изуна, уложив затылок на кусамакуру. — Спи! — бросил Тобирама резко, игнорируя суть вопроса. Заскрипели тихо циновки под татами от торопливых шагов. Зашуршали и схлопнулись сёдзи. И тишина накрыла с головой, являясь словно третьей родной сестрой всеобъемлющей темноте и одиночеству. От Изуны теперь ничего не зависело. С Изуной поступят так, как требуется клану Сенджу. Изуна — ресурс, наживка, игрушка… но не личность. Больше не личность здесь, в этой обители чужих людей, как бы осторожно с ним ни обращались. Где-то у окна на ветке трогательно закричал молодой сычик. Запел свою извечную печальную ночную песню, одинокую, монотонную. Ровные нежные вскрики доносились извне, где тихо шумели деревья: «Спасите»… «Спасите»… «Спасите»… Лента на глазах Изуны стала влажной. Сжались в тонкую полоску губы. Он терпел, терпел изо всех сил, как боец, но всё же не удержался. Содрогалась грудная клетка от немых спазмов, ткань впитала неудержимые слёзы. И, словно кротко продолжая песню юной совы, Изуна едва слышно всхлипнул. Заплакал… Тобирама пришёл к нему некоторое время спустя. От него пахло спиртным. Сколько времени с его ухода минуло, Учиха не считал. Только что казалось, будто в этом смутном ожидании пролетела маленькая вечность. Сенджу выдохнул глухо, изнеможённо… и рухнул рядом с Изуной на футон. Учиха замер. Напрягся весь, не понимая ничего. Прислушался, принюхался… и только сейчас заметил, что спальное место пахнет знакомо. Пахнет едва уловимо запахом без названия. Смутные ассоциации всплыли в уставшем сознании — Тобирама так пахнет. Чужеродные запахи пота, войны, пороха, а сейчас — алкоголя, сильно приглушали его врождённый дух, но Изуна всё равно настойчиво улавливал его, будто видимую красную нить в белом клубке. Это было ложе Тобирамы? И с чего такая честь? — Изуна… — усталым шёпотом позвали его. Изуна повернул осторожно голову на оклик. И вдруг его щеки коснулись сухие тонкие губы. Учиха вздрогнул и даже тихо ахнул от неожиданности, не удержавшись. — Тобирама?.. — неуверенно отозвался он чуть погодя, стараясь дышать размеренно и глубоко, абсолютно ничего не понимая. — Я пьян… — хриплым шёпотом пояснил Тобирама, обжигая ухо Изуны своим дыханием, что было пропитано запахом выпитого саке. — Я же приказал тебе спать… ты… несносный Учиха… — …сон не идёт… — оправдался Изуна в ответ. Он был весь напряжён, натянут, измотан. А чего ждать от хмельного врага — совсем непонятно. Ох, до чего же тягостное для психики положение. — Засыпай сейчас же… — старался шептать Тобирама грозно, но получалось лишь как-то устало, даже чуточку отчаянно. — Иначе я… Дальнейших слов Изуна не дождался. Угроза утонула в глубоком и шумном дыхании. — …Тобирама… — почему-то позвал его Учиха даже не зная, для чего и зачем. А затем вздрогнул слегка: его вдруг обхватила массивная и тяжёлая рука, сгребла под бок, словно кусок одеяла. Изуна попробовал пошевелиться, но та только прижимала его к груди Тобирамы крепче. Будто бы в ловушку угодил, ей богу. — Не рыпайся, Учиха… — отдал свой последний приказ на сегодня Тобирама и забылся сном спутанным, хмельным и тяжёлым. Тело Тобирамы было большое и горячее. Изуне стало жарко, немного неудобно, но всё же… почему-то тянущая внутренности тоска немного отступила, а слёзы на глаза теперь не просились. Он осторожно устроил нос куда-то Сенджу меж ключиц. Непроизвольно вдохнул глубже. И сквозь аромат недавно выстиранного кимоно и дух саке наконец-то услышал ярко, как пах Тобирама. Что-то прохладное, сокровенное, таинственное и тягостное было в этом запахе — будто бы заблудился в самой чаще густого-прегустого леса один-одинёшенек. Необъяснимо волшебно, но в то же время тревожно и страшно становилось на душе от него. «Зачем он так? Мужчине с мужчиной так лежать стыдно…» — подумалось Изуне отстранённо, но Тобираму он не осуждал. Во хмелю тело иногда ослушивается приказов сознания, здесь, наверное, такой уж вины Сенджу не было. Изуна сглотнул и ощутил вдруг, как гулко у него забилось сердце. И будто бы не от страха, а…от волнения словно, непонятного и необъяснимого волнения. В животе и груди всё сжалось и затрепетало, как у ребёнка, познающего этот мир с боязливым предвкушением. Изуна вдохнул запах Тобирамы снова, прислушиваясь к его размеренному и медленному дыханию. И почувствовал вдруг странный импульс, яркий и будоражащий, который обжигающей молнией скользнул по позвоночнику, животу и утих лишь на кончиках пальцев ног, отчего те сладко сжались. Узрел бы его сейчас кто-то из людей, наверное, пристыдил. Но Изуна утешал себя тем, что видят их с Тобирамой сейчас лишь ками ночи и звёзд. А они, был Изуна уверен, лишены вины и стыда, они — проявления первозданной природы. И ками его не осудят. Ни за то, что проиграл и позорно попался в силки, ни за то, что лежит с врагом на его футоне, связанный и беспомощный… Его нервы устали петь изматывающую песню, похожие на струны под смычком. Изуне нужен был отдых. И он заснул тоже, впервые за долгое время вкусив долгожданную и желанную иллюзию безопасности…