Неволенный

Проснулся Изуна от размеренных прикосновений к своим волосам. Подремал он от силы час, но сон чуткий и напряжённый прервали невесомые касания. Тобирама разложил несколько его длинных ровных прядей на футоне. И водил ладонью по ним медленно и задумчиво. — …как же ты мне ненавистен… от тебя, Учиха, лишь одна беда… — бурчали едва слышно его губы слова обидные и презрительные. — …зачем ты был рождён, Изуна? И гладил, и нежил Тобирама пальцами его волосы с такой невыразимой лаской, что щемило сердце. Страшно стало Изуне. «Тобирама — безумец? — заскребло где-то внутри потаённое подозрение. — Зачем поступает так туманно и непонятно?» — За что ненавидишь меня, Тобирама? — спросил Учиха осторожно охриплым дремотным шёпотом. Тот тут же замер напряжённо, перестал касаться Изуны, понимая — разбудил и был услышан. — А ты? Ты ведь тоже меня ненавидишь? — не стал Сенджу отвечать, а задал свой вопрос. Изуна помолчал, но затем ответил спокойно и уверенно: — Нас когда-то стравили отцы. А затем — обязала многолетняя клановая вражда, — поведали его полные губы тихо. — Но объективных причин ненавидеть тебя я не вижу. Рядом раздался горький смешок. Изуна напрягся, пытаясь осознать — что смешного сказал? — Вот, значит, как? — осведомился Тобирама риторично. — Стало быть, я для тебя — пустое место? Раздумывал Учиха полминуты, напрягшись: — Нет… — постарался ответить уверенно. — Тогда кто? Замолчал Учиха. Кто Тобирама для него? Разве Изуна знал? Они ведь даже не были знакомы, не разговаривали никогда. Лишь бились время от времени до изнеможения, выучили техники друг друга досконально… но больше друг о друге не знали ничего. — Понятно. Так я и думал, — растолковал его молчание Сенджу по-своему. — Ты невыносимо раздражаешь, Учиха. — Каким поведением вызвал такие чувства у тебя? — поинтересовался Изуна деликатно, уловив в обидных словах некое отчаяние. Словно сокровенная тайна жила в душе Тобирамы. И не высказать её никому, не исповедаться. Стало ясно, как день — гложет Сенджу невыразимая тоска, и от неё он стал груб, противоречив и желчен. — Тебе плевать. Я вижу, как тебе плевать. Тебя связали, раздели догола — ты бы хоть бровью повёл. Несносный Учиха… — стал шептать Тобирама спутанно. Его голова ещё была одурманена алкоголем весомо. — Не боишься ничего, даже будучи в плену. С моим братом говоришь на равных. Слишком много чести нас остерегаться, думаешь? Насекомыми нас считаешь? — Нет, это совсем не так, — стал оправдываться Изуна торопливо. И с чего только в голове Тобирамы взялись подобные мысли — загадка. Поэтому, гордость свою немного придушив, решил Учиха ответить честно: — Я вас уважаю. Твой клан, брата твоего. Тебя, Тобирама. И боюсь. Боюсь очень сильно. Всё жду, когда пытать меня начнёшь, изувечишь. Просто не подаю виду. Не хочу демонстрировать слабость. Не хочу… не хочу давать повод насмехаться надо мной… И вдруг случилось странное: содрогнулся вдруг Тобирама вблизи ощутимо, а затем сглотнул как-то шумно. И Изуну снова в объятия крепкие мужские сгрёб, утопив нос и щёки в его длинных спутанных волосах на макушке. — Я никогда тебя не изувечу, — зашептал жарко, откровенно, чистосердечно. — И никогда, слышишь? Никогда не буду насмехаться. Замер Изуна, потрясённый: — И всё же? За что же так ненавидишь меня, Тобирама? Что Тобираме ответить? Промолчать? Соврать Изуне и себе самому? Или правду рассказать? Правду о том, что ненавидит он его гладкие волосы за их черноту и блеск; за то, что пряди его во много красивее летней ночи при новой луне. Ненавидит его кожу за её шелковистую мягкость, нежность и белизну. Ненавидит лицо спокойное и чуток отчуждённое, словно жили в этих свежих чертах мудрость, смирение и гармония. Ненавидит его губы, пухлые и розовые, которые выглядят краше, чем лепестки сакуры, и аппетитнее, чем спелые плоды вишни. И всем сердцем, всей душой ненавидит его глаза. Прекрасные глаза, глубокие, чёрные. И опасные. Никакое солнце, никакие звёзды не стоят этих глаз. Весь мир — ничто в сравнении с их красотой. — Тобирама… — прошептал Изуна поражённо, утонув с головой в столь интимном потоке откровений. Как же непонятно вдруг стало на душе от этих слов: и стыдно, и недоумённо, и возмутительно… и приятно невозможно. — …ты живёшь и мучаешь меня только лишь этим. И не заполучить тебя никак. Знаю наверняка: убью — станет ещё хуже. Улетишь насмешливо к ками и будешь взирать свысока вместе с ними. И в заложниках у меня только твоё тело. А душа… свободная и гордая, как ястреб, душа — далеко. И не прикоснуться к ней никак, ни сердцем, ни рукой… — всё говорил и говорил Тобирама отстранённо, предав огласке это гнетущее нечто, что давным-давно укоренилось в его груди болью и сосало жизненные соки, словно паразит. — Почему это происходит, скажи мне, Изуна? Почему в моём плену ты, а неволенный — я?.. — Как случилось это? — откликнулся Изуна взволнованно, когда голос Тобирамы опечаленно утих. Учиха едва верил в то, что происходящее вокруг — не сонливое марево, а реальность. Это была любовь. Любовь изуродованная, противоречивая, болезненная, но не погибшая. И как она зародилась в Тобираме — необъяснимое чудо. И одновременно с тем — проклятие, тяжкое наказание. — Я… я не знаю, — прошептал Тобирама честно, устраивая тяжёлую голову на его груди. И выдохнул облегчённо. Когда он высказал то, что хранил под замком так долго, стало намного легче. — Это просто случилось. А как и когда, уже и не вспомнить. Только что знаю: ненавидел тебя всегда, сколько живу. Изуна усмехнулся в темноте украдкой. — Тогда, раз так ненавидишь пламенно, что больше хочешь сделать со мной? Ударить? Или поцеловать? …и поразился собственной дерзости. О боги всевышние! Стыд, да и только. И какой пакостливый ёкай умудрился дёрнуть его за язык?! — Насмехаешься надо мной?! — зарычал Тобирама гортанно, разъярившись мгновенно. — Нет, я!.. — хотел было оправдаться Изуна. Но замолк от испуга и неожиданности: темнота внезапно сменилась сумерками. Печать перестала жадно сосать чакру из глазниц, и лента соскользнула по виску, словно наевшаяся досыта пиявка. Заморгал Изуна, не ожидавший вернуть себе зрение ближайшие несколько дней. И к Тобираме, едва видимому в блеклом лунном свете, повернул лицо. Сенджу молчал, и молчание это было тяжёлым и гнетущим невыносимо. Глаза его, печальные, усталые, помутнённые, смотрели прямо и без всякого опасения. Изуна замер, выжидая и доудзюцу применять не собираясь. — Больше хочу поцеловать, — ответил, наконец, Тобирама откровенно, обуздав озлобляющую неловкость. Изуна улыбнулся ему мягко, ласково: — Так поцелуй. Я не смогу даже пальцем шевельнуть в ответ. — И обречь себя на твоё презрение до конца жизни? Я лучше вспорю себе живот своей катаной, — стал перечить Тобирама огненно. Изуна ненадолго задумался… Он в логове вражеского поселения. Лежит связанный на футоне своего противника, тает от таинственного любовного трепета и провоцирует того на поцелуй. Что за нелепая ситуация? И кто он после этого — разве не предатель? Не дезертир? «Но ведь соклановцев и брата я не выдаю. Смертоносные последствия от этих глупых шалостей будут вряд ли. И никто нас сейчас не видит, — думалось ему подспудно. — Только лишь ками. А ками… они не осудят…» И с видом решительным всё же поинтересовался: — А если я сам тебя поцелую, будешь утешен? Тобирама явственно обомлел. А затем как-то стушевался, отвёл взгляд. — Буду… — сказали его губы практически неслышно. Изуна сам не знал, по какой причине этому смущённому ответу он так искренне обрадовался. Учиха улыбнулся ярко, почувствовав, как горят от вскипевшей крови щёки, и потянулся к лицу Сенджу. Тот колебался недолго, но всё же склонился осторожно в ответ. Его отчаяние окупилось. Не было ни Мангекью Шарингана, ни коварной игры, ни острых зубов на его языке, стремящихся спровоцировать упорное кровотечение. Изуна, как и обещал, лишь поцеловал Тобираму: невесомо, чуток боязливо, ненавязчиво. Чёрные глаза были укрыты подрагивающим покрывальцем пушистых длинных ресниц. Тобирама поглядел на них завороженно, и глаза его сами собой закрылись в блаженстве. Как это было волшебно! Изуне казалось, словно он горит. Таких эмоций и ощущений от обычного касания губ он не испытывал никогда. Учиха ожидал почувствовать лишь телесное тепло, влажноватое дыхание на щеках, но получил намного, намного больше! И томительную сладость, и стыдливое возбуждение, и взрывную смесь страсти и нежности пробудил в нём этот поцелуй с Тобирамой. Ожесточённое сердце шиноби забилось часто-часто и словно размягчилось чуток, наполнив затем сосуды тягучим искренним удовольствием. — Утешаешь меня из жалости, Учиха? — отстранившись, спросил Тобирама глухо, низко над Изуной нависая. — Нет, — ответил ему Изуна, не сумев скрыть на губах улыбку. — Я поцеловал тебя, потому что хотел поцеловать. Послушай моё сердце, оно докажет — я не вру. Тобирама отвернул лицо резко к окну, чтобы не показывать позорного смущения — Изуне ненароком удалось его пристыдить. — Ненавижу тебя, чёртов Учиха… — буркнул раздражительно. Изуна в ответ лишь посмеялся тихо. — Будь благодарен судьбе, что я всё ещё нетрезв, а поэтому мягок. Будь я в форме — вырубил бы тут же, — начал ворчать Тобирама, очевидно не зная, как реагировать. — Ласку нужно проявлять совсем иначе, — проворковал Изуна нежно и сладостно, растомленный. — Однако… я всё равно связан. Ты можешь делать, что приятнее. Целовать или избивать — решать только тебе, Тобирама. — Ты невыносим, — ответил тот растерянно спустя полминуты. — Засыпай. Завтра я и брат отправляем Мадаре письмо пустельгой. Ты должен тоже написать несколько строк. Поэтому выспись и отрезви немного голову. — Написать нии-сану? — тут же вскинулся Изуна радостно и вдохновлённо. — Да, — отрезал Тобирама грубовато. И, ничего больше не сказав, снова обернул глаза Изуны блокирующей печатью. Руки его ощутимо подрагивали от пережитого волнения. Изуна покорно улёгся на кусамакуру и замер. С виду он был спокоен, словно ночное озеро. Но какие же азартные, какие авантюрные мысли мельтешили в его голове — уж никак не заснуть! «Эх ты, воин-шиноби, наследник клана, что за поведение? Мужчине, извечному противнику даришь поцелуи. И как? Понравилось? Не стыдно?» — говорил откуда-то изнутри занудливый голос совести. На что Изуна только усмехнулся украдкой и ответил сам себе твёрдо и решительно: «Да, мне очень понравилось. И нет, мне ни капельки не стыдно».