Неволенный

Сознание к Изуне возвращалось плавно, обрывками ощущений выныривая из сонливой неги. Звуки вокруг говорили о том, что разгорался рассвет: птицы перекрикивались за окном невыносимо активно (они ежедневно встречают солнце, как праздник, и чирикают заливисто — никто в животном мире заре так не радуется), прохлада была промозглой и пахла росистой травой. Ночной застоялый воздух сменился освежающим ветерком, который лизал босые ступни Изуны, просачиваясь из открытого окна. Но Изуне не было зябко, даже наоборот — недвижимое тело Тобирамы во сне испускало сильный жар, и он обогревал Учиху, словно огонь в камине. Тот ещё спал глубоко, выдыхая размеренно и глухо. Его широкая ладонь покоилась у Изуны на животе. Изуна бы хотел на него посмотреть. Но увы, спящего Тобираму в рассветном сером полумраке он мог только рисовать воображением, улавливая редкие отзвуки. Что произошло этой ночью? Безумие какое-то. Сонное пьяное видение. Тобирама говорил Изуне самые лестные вещи, осыпал смущающими комплиментами, и тут же яро утверждал, что терпеть не может Учиху за это. А потом… Они и вправду целовались? Изуна, проснувшийся и чуток отрезвевший, сам себе поражался: как мог пойти на такую авантюру? «Жалею ли я теперь? — спросил себя, пытаясь разобраться и услышать собственное сердце. И заключил тут же: — Нет. Не жалею». Не прошло и минуты, как мысли прервало ёрзание вблизи. Тяжёлая рука исчезла и перестала давить на живот. Тобирама молча встал, шумно дыша после сна. Изуна лежал недвижимо и прислушивался, усердно притворяясь всё ещё безмятежно спящим. И судя по дальнейшим звукам: уютному плеску воды и шороху одежды — Тобирама приводил себя в порядок. — Вставай, Учиха, — громко окликнули Изуну опосля. — Не могу, — отозвался Изуна мягко. — У меня связаны ноги. Нечто пакостливое и игривое пробудилось в его утробе, стоило лишь заслышать голос Тобирамы. И это нечто так и подначивало спровоцировать Сенджу… а на что, и самому пока было не очень уж понятно. И так сложно, так морочливо было обуздать это безымянное чувство! — Глупец, — буркнул Тобирама на него, ослабляя постепенно узлы на ступнях, коленях и бёдрах. «Сам глупец», — хотелось ответить смешливо, но Изуна достойно себя удержал. Успеет он ещё набраться проблем. Развязав, Изуну бесцеремонно вздёрнули на ноги и тут же куда-то потянули. Судя по запахам еды, привели его на кухню или в столовую. Загремела посуда рядом: перед Изуной поставили тарелку, от которой исходил аромат овощей и жареного мяса. Запахло так вкусно и аппетитно, что у Изуны тут же требовательно засосало под ложечкой. — Открывай рот, Учиха, — как и вчера, назидательно процедил Тобирама, собравшись снова Изуну кормить. На этот раз Изуна не стал отказываться, а даже принял кусок говядины с большим аппетитом. — Ты можешь звать меня по имени после того, что произошло этой ночью, Тобирама, — жуя торопливо, осторожно откликнулся он. Тобирама рядом напряжённо замер. А затем вновь впихнул в рот Изуны кусок пищи и сердито отрезал: — Не было ничего. «Вот как…» — поразился Учиха, почувствовав внезапный укол разочарования под сердцем. — Но как же поцелуй мой, Тобирама? — Не было ничего! — рявкнул упрямо Сенджу. И упорно наполнил рот Изуны пищей вдоволь, чтоб замолк и мог только жевать. Потупился Изуна, неторопливо работая челюстями. Тобирама оказался характером сложный, неотзывчивый. И почему-то так хотелось это мятежное сердце растопить и успокоить. Сенджу старательно отгораживался от Учихи, словно кирпичную стену возводил, даже не осознавая, что на самом деле мучает Тобираму отнюдь не Изуна, а он сам. И замыкался, закрывался, как ёж за своими иголками. — Доброго утра, Тобирама-кун, Изуна-кун, — влетел в помещение Хаширама, словно тёплая летняя буря. — Сообщаю: сегодня день важный, даже знаменательный. Хочу быстрее уже начать переговоры, поэтому иди пока, Тобирама, приготовь пергаменты и краску, а Изуну я докормлю. — К чему спешка такая, брат? — отозвался младший Сенджу нехотя и без всякого энтузиазма. — Ну как же?! — искренне удивился Хаширама. — Чем быстрее весть до Мадары дойдёт, тем быстрее и Изуна дома окажется, и война закончится! Поэтому иди-иди, готовь кисти! Я знаю — дело это ты любишь! Поворчал Тобирама, но ослушиваться брата не стал. Послышались его удаляющиеся шаги. И только-только они затихли, как случилось невероятное — пропали с рук Изуны плотные верёвки, исчезла с глаз ненасытная к чакре лента. — Изуна, убегай, — послышалось сверху тихо, заговорщицки. Учиха, после недавнего сна ничего понять пока не успевая, на грудь широченную сначала посмотрел, а потом и на смуглое лицо Хаширамы недоумённый взгляд поднял. — Беги скорей! — повторил настойчиво тот. — Не могу я Мадару шантажировать. Тем более — тобой! Используй шуншин, иди по верхам — ручаюсь, никто не заметит даже! Изуна, поморгав сначала часто от непривычного яркого света, только и ответил: — Хаширама-сан, с ума сошли? — А? — явно не понял тот, ресницами хлопая. — Ваше отношение к нии-сану мне известно прекрасно, но всё же Мадару я знаю лучше всех. Брат, когда узнает, что я сбежал, понесётся на вас с пеной у рта, как безумный. И никакие мои уговоры и просьбы услышаны не будут, в этом я уверен. Хотите мира? Заполучите. Купите, выторгуйте. Брат гордый и мстительный. За простое похищение получите только его ярость, но справедливый договор ему не позволит нарушить честь. — Правда? — удивился Хаширама наивно и искренне. — Надевайте быстрее верёвки и печать! — только и сказал торопливо Изуна, на двери глядя взволнованно. — Иначе увидит Тобирама, и несдобровать ни мне, ни Вам! — Ох, а ведь точно! — разволновался Хаширама вслед за ним. И стал неуклюже оковы на тело Изуны возвращать, путаясь в узлах. — Готово всё, — послышался голос Тобирамы буквально минуту спустя. — Стол и принадлежности я вынес на энгаву — там свободнее, — и, очевидно, заметив нежелательное, прикрикнул нетерпеливо: — Почему тарелка полная? Опять носом воротит?! — Нет-нет, это я забылся и заговорился! — тут же расхохотался Хаширама солнечно. — Не бранись, Тобирама. — Что за безответственность, — буркнул Тобирама привычно, пока Изуна податливо рот раскрывал и жевал старательно огромные куски, которые Хаширама в него спешно запихивал. Шаги Тобирамы приобрели плавность, походка стала тихой — ощутил Изуна вдруг, будто бы хищник страшный вокруг него кружит. — Угу. И верёвки на руках завязаны абы как, — заключил младший Сенджу, и слова эти были больше похожи на рык гортанный, яростный. И вдруг ка-ак гаркнул: — Всё-таки норовил отпустить?!! — Тобирама, не кричи! — взмолился тут же Хаширама жалобно, Изуне рот салфеткой вытирая. — Зря я тебя послушал! Как знал, что поступишь по-своему! — разорался Тобирама от души, аж стёкла зазвенели. — Приди я секундой позже — плакали твои мирные идеи, оболтус! Хаширама только провыл пристыженно в ответ что-то непонятное. — Да что же ты за человек?! Взрослый мужик, а ведёшь себя, как дитя малое! — Ой, как же орешков в тростниковом сахаре хочется… — вдруг протянул Изуна с наигранной мечтательностью, вклинившись в перепалку братьев Сенджу и тут же её затормозив. — Слышал? — вдруг выдал Хаширама гордо. — Принеси орешков! — Почему я? — недоумевал рассерженно Тобирама. — А кто младший? — ах, какой коварный, какой унизительный аргумент использовал лидер клана Сенджу, бедного Тобираму эксплуатируя. И потопал Тобирама послушно к закромам на поиски сахарных орешков, кляня и брата ленивого, и Изуну привередливого, и весь мир, кажется, ненавидя.

***

— Тобирама… — Что? — Как правильно: «увОжаем» или «увАжаем»? Изуна прыснул тихонько, несдержанно. — Дай сюда кисть! — выдернул Тобирама разгневанно стилус из рук брата и тут же его из-за котацу подальше прогнал. — Что за грамота? Курам на смех! Тебе только военнопленных и смешить своими познаниями! — Да я же просто спросил, — выдал Хаширама обиженно. — Соберись, сосредоточься и диктуй, — приказал Тобирама важно. И добавил тихо, злорадно: — Нытик. — Я не нытик, — проныл Хаширама, разобидевшись ещё пуще. Но затем всё же вздохнул и выдал неторопливо, деловито: — Мадара, — начал он проникновенно, над Тобирамой нависая. — Мы тебя уважаем и хотим заключить мир. — Угу, — откликнулся младший Сенджу полминуты спустя. — Дальше. Хаширама недоумённо затих. — Что дальше? — Писать что дальше? — растолковал Тобирама, снова раздражаясь. — А разве этого недостаточно? — в словах Хаширамы читалось честное изумление. И в этот момент Изуна Тобираму понял. Понял и чистосердечно посочувствовал. Скверный характер у младшего Сенджу случился не просто так, а от жизни тяжёлой, изнурительной. Ну, и брат старший подсобил, конечно же. Вздохнул только Тобирама. И заключил. — Ну, сам так сам. Подожди минут пять, я зачитаю наши требования и условия. — Понял, — отозвался Хаширама радостно и рядом с Тобирамой за котацу уселся. Слушал Изуна чужое дыхание и скрип кисти по пергаменту. Слушал и тоже раздумывал в нетерпении, что бы любимому старшему брату такого написать. — «…при нарушении которого любой из сторон военные действия возобновятся на нейтральной территории на достаточном расстоянии от гражданского поселения. Точка», — зачитывал Тобирама бесстрастно, шурша бумагой. — Сойдёт? — Слишком сухо. Официально, — скривился Хаширама привередливо. — А что мне, по-твоему, дописать? «С любовью, твой старый друг Хаширама»? — скептически брови изогнул младший Сенджу. — Отлично сказано! — согласился тот пламенно. — Пиши! — Господи, вот же голова дубовая, — посетовал Тобирама и вдруг к Изуне обратился: — Сейчас сядешь ты. Печать с тебя я сниму. Голову держи ровно, смотри либо прямо, либо на бумагу. Понял? — Понял, — откликнулся Изуна с желанием и нескрываемым вдохновением. Его усадили, снова освободили руки и глаза. А голову стали удерживать ладони Тобирамы — чтобы не дай бог Учиха не обернулся и своим доудзюцу никого не свалил. Посмотрел Изуна на длинный белый свиток, лежащий на столешнице. Видимая сторона была чистая, но на противоположной явно просвечивали иероглифы. Понял Изуна прекрасно, что там. Но выждал, окунул кисть в густые чернила. И стал писать любимому нии-сану. — Братишка, — окликнул Хаширама младшего брата растерянно спустя минут десять. — Он уже написал вдвое больше, чем мы. Может, и мне как-то извернуться, чтобы Мадару удивить? — Ты его удивил уже, — отозвался Тобирама сухо, явно имея в виду похищенного Изуну. И руки его в это мгновение слегка ослабили хватку, привыкнув к покладистости Учихи. В этот-то момент Изуна и набрался смелости. От осознания, что никто ему здесь плохого сделать не посмеет, решил он выгодно напакостничать: — Хаширама-сан, а почитать договор можно? — обернулся Изуна к старшему Сенджу неуловимо быстро и в лицо пытливо заглянул. — Закрой! Закрой глаза!!! — тут же заорал Тобирама, перепугавшись до полусмерти. — Бог ты мой! — перепугался и Хаширама вслед, едва понимая происходящее, и ладони к векам со смачным шлепком прилепил. — Тобирама, — отозвался Изуна чуть погодя спокойно (однако же в душе был очень доволен своей безобидной шалостью). — Ты раздавишь мою голову. И нечем будет моего нии-сана выманивать. — Сиди смирно, кому сказал, — огрызнулся Тобирама в ответ. Но всё-таки давление ладоней чуток ослабил на висках, утихомирив своё волнение. И добавил уязвлённо: — Паразит. Паразит своё письмо в это время как раз дописал. Братья Сенджу его по восемь раз перечитали с обеих сторон, удостоверились в правильности и безопасности. А затем свернули в тоненькую трубочку, в футляр аккуратно впихнули, к лапке сокола привязали и пустили того в полёт недальний, но опасный.

***

День пролетел быстро. Ни на шаг Сенджу от Учихи не отходил, всё охранял, как пёс сторожевой. Изучал его украдкой Изуна, пытался на разговор вынудить. Но тщетно — закрылся от него Тобирама окончательно. И к вечеру снова повели Изуну в ванную комнату. Стал Тобирама развязывать верёвки на его руках, привычно пригрозив тяжкой расправой, если вдруг Изуна посмеет сделать что-то лишнее. Стоял Учиха молча и недвижимо, пока его освобождали от оков и одежды, оголяя. Но затем не удержался и всё же поддался этому незнакомому мятежному зову души: развернулся на пятках с неуловимой быстротой, поймал в ладони могучие Тобирамы плечи. И, ослеплённый печатью, стал рассматривать его прикосновениями: вот грудь, сильная шея, вот под пальцами щёки с длинными шрамами-метками. Уложил в ладони Изуна скулы Тобирамы и в неуловимом мгновении потянулся к губам, целуя тесно и жарко. И словно треснули незыблемые невидимые рамки. Неописуемый восторг свободы внезапно окутал Изуну, сравнимый лишь с чувством вольного полёта. Какое-то магическое свойство имел этот торопливый поцелуй. Потому что, думал Изуна спешно, были они друг другу раз — врагами, два — заложником и надзирателем, и три — мужчинами. И это неповиновение, этот протест извечной общественной морали, это сокровенное глубинное желание — сделалось Изуне от всего этого на душе невыносимо хорошо и уверенно. Ах, какое сладкое возбуждение, какая нетерпеливая страсть тут же последовали за этим интимным касанием. Губы Тобирамы были сухие и неотзывчивые, но сердце Изуны ликовало и искренне наслаждалось. — Извини, что повёл себя столь дерзко, — отстранился Изуна вскоре, держа идеально осанку и тело своё разгорячённое мысленно успокаивая. — Теперь можешь отрезать мне руки и вырвать язык, как грозился. Но промолчал Тобирама. Не предпринимал ничего, выдыхая протяжно в напряжении. А затем, словно зверя какого Изуна в нём нечаянно разбудил, накинулся вдруг на Учиху, сгрёб в тесные удушливые объятия и стал ласкать губами, куда дотягивался только: лоб, щёки, губы, шея. — Постой, Тобирама!.. — откликнулся Изуна, не удержав в голосе ту податливую томительную хрипотцу. — Не здесь же… Вдруг зайдёт кто? Но не успел договорить — влажный и горячий язык раздвинул требовательно его пухлые губы и вторгся настойчиво в рот. Замычал Изуна блаженно и звучно, ноги его подкосились. Помутилось сознание мигом, словно отравы какой-то выпил. Стал отзывчиво ласкать Тобираму своим языком, раскрывать губы радушно. И всё тело стало, как в огне. — Хочу в глаза твои смотреть, — хрипло, спешно шептал Тобирама, на мокрый пол Изуну уложив. — Не мучь меня своей техникой. — И не подумаю, — мотнул головой Изуна, отвечая чистосердечно. И почувствовал вдруг, как разлился на закрытых веках яркий свет. Открыл глаза, щурясь с непривычки. И на лицо Тобирамы молча стал глядеть, изо всех сил борясь с собой, чтобы взор мужественно не отводить. Было что-то странное в этом перекрёстном взгляде. Чувствовал Изуна как невозможное смущение, которое подначивало сбежать и спрятаться за семью замками, так и рвение, горячее желание, продиктованное страстью. Щёки его совсем раскраснелись, а сердце, казалось, вот-вот — и выпрыгнет из груди. — Почему они, как ночь, тёмные? — спрашивал Тобирама со странной растерянностью, нависая над Изуной так низко, что кончики их носов касались друг друга. — Что за трясина? Я будто тону. — Разве плохо тебе от этого? — спросил Изуна с высшей лаской, ресницами неторопливо взмахнув, нарочито Тобираму пленяя. Помолчал Сенджу неоднозначно. По лицу его можно было разгадать, что и странно Тобираме сейчас, и боязно, и непонятно. Но не плохо. Совсем не плохо. Так и не ответил — стал ласкать губами шею Изуны нетерпеливо, стал целовать его ключицы и розовые вставшие соски. — Боги, Тобирама!.. — простонал Изуна несдержанно, палец свой прикусывая, чтобы хоть как-то несильной болью себя отрезвить. И за Тобирамой из-под полуприкрытых век украдкой наблюдая. Тело вдруг стало таким чувствительным и неподвластным разуму, будто собственной жизнью жило. Внутри всё словно судорогой сводило, всё горело, а на каждое прикосновение губ Тобирамы и его ладоней изворачивало Изуну навстречу. Словно просило жадно что-то потаённое внутри: «Ещё! Ещё! Ещё!». Никогда с Изуной такого не случалось. Уверен был давным-давно, что познал и секс, и страсть, но на самом деле даже жалкие крупицы этих истин от него были скрыты. — Не хочу силой тебя брать, — вдруг отстранился Тобирама резко, на Изуну глядя хмуро, губы напряжённо покривив. — А ты и не сумеешь… — ответил Изуна растомлено, спину невольно выгибая, чтобы животом к Тобираме прикоснуться — тело так сделать просило требовательно. — Вызов мне бросаешь? — Сенджу глаза въедливо сузил. Лишь засмеялся Изуна на это снисходительно: — Ответь мне, Тобирама: как возьмёшь меня силой, если я сам тебе отдамся? — залепетал ласково, в глаза Тобираме пристально глядя с игривостью. Раскраснелся вдруг тот, как закатное солнце. И за живот вдруг схватился, сжав свою одежду в том месте взволнованно. — Что за чувство нагоняешь на меня, Учиха? — заговорил рассерженно и недоумённо. — Просил же своей техникой не доканывать! — Какой же ты наивный и забавный, Тобирама! — рассмеялся вдруг Изуна искренне и бесстрашно, Тобираму ещё пуще в краску вгоняя. А затем попросил томно и с нежностью: — Отведи меня на свой футон. — Хватит! — внезапно прикрикнул тот, рыча глухо и, очевидно, сам своих чувств не понимая. — Пора мне опомниться! Мужчине с мужчиной… позор и грех! — А кто видит? — спросил Изуна со взглядом просящим и выжидающим. Задумался Тобирама. — Боги… — ответил чуть погодя неуверенно. Улыбнулся на это Изуна с азартом и хитростью: — Значит, пусть будет стыдно не нам, а им за то, что подглядывают, — заключил деловито. И совсем Тобираме стало как-то дурно — будто без саке охмелел сильно. Припал к губам Изуны снова, жадными прикосновениями его тело изучая. А затем поднял на руки и унёс в свою комнату послушно, больше ни слова против Изуны не говоря.