Неволенный

Бедная почтовая птица распиналась так, словно при каждом порыве ветра истерично пищала в мыслях: «Маши крыльями, или сдохнешь! Маши крыльями, или сдохнешь!» Как вдруг её несчастную встрёпанную тушку хищно схватила огромная ручища, выпучив бедной пустельге давлением глазёнки. — Наконец-то. И года не прошло, — буркнул Мадара устрашающе. Футляр со свитком он чуть ли не выдернул вместе с крохотной лапкой и выкинул затем сокола за спину. — Ба-каа! — перепугано заорал тот, как маленький петушок. — Так. Посмотрим. «…при условии взаимного ненападения… угу-угу… будет выделена общая территория размером… гражданское поселение, расположенное у истоков реки…» Тьфу ты, какая муть юридическая! Явно этот писал, с прокислым лицом, который моего Изуну пленил, — сетовал Мадара грозно, комкая свиток в руках и так, и эдак, пока позади него за измученным соколком гонялись туда-сюда несколько взмыленных шиноби (ибо тот был единственной птицей, знавшей обратную дорогу к поселению Сенджу). — Хаширама, что ли, пару словечек от себя бы добавил в своём духе? Мол, «с любовью, твой старый друг Хаширама». Идиота кусок, совсем уже меня не ценит. И вдруг, найдя желанную весточку среди этого сухого скопа информации, Мадара аж весь просиял: — «…Учиха Изуна будет возвращён в целости и сохранности после подписания необходимой бумаги пополудни девятнадцатого числа текущего месяца»! — продекламировал Мадара вдохновлённо. — О, мой отото! Надеюсь, они с тобой обращаются достойно! — мигом отлегло у мужчины от взволнованного сердца. — О, а что это? Они сзади ещё что-то дописали? Перевернул Мадара свиток нетерпеливо, зашуршав бумагой. Сощурился подслеповато, взглядом по строчкам пробежался. И… прослезился. — «Мой дорогой нии-сан, дела у меня идут хорошо, даже замечательно…» — стал читать он вслух ненароком, понизив голос до счастливого проникновенного шёпота при виде знакомого красивого почерка. — «…меня подлатали и откормили. И даже полакомили орешками в сахаре…» А вот тут Учиха нахмурился обиженно. — Вот же паразит мелкий, — заключил, шмыгнув. — Роковой сладкоежка. За эти сахарные орешки родину продаст! Я здесь, между прочим, места себе не нахожу, локти грызу, а у него там, видите ли, курорт! «…но ты не беспокойся, тебя и своих сослуживцев я не выдавал. Даже за орешки, — тут же успокоил его незримый голосок Изуны с ровных строчек, будто тот заранее все его внутренние метания предугадал. — Тобирама оказался не таким злобным, как думалось мне поначалу. А Хаширама-сан — и того приятнее. Человек открытый, честный и солнечный. Вот, даже сейчас я слышу за спиной его счастливое сопение, потому что он явно подглядывает, что я тебе пишу. Скрытых мотивов и корысти в их действиях я не узрел. Пусть мне и завязали глаза, чтобы блокировать действие Шарингана, но ограничение меня в движениях и техниках — мера вынужденная, сам понимаешь. Если не принимать это во внимание, обращаются со мной, как с Даймё». — Вот те на! — поразился Мадара до глубины души. — Что за неиссякаемый оптимизм? Ладно, Хаширама — дурачок блаженный, сорок седьмая хромосома, но Изуна-то мой чему радуется? В плену-то?! «Поэтому, любимый старший брат, не посчитай меня глупым, а лучше прислушайся, — снова одёрнул его голос Изуны из письма (и на этот раз будто с интонациями осуждающими, воспитательными). — В желаниях наших противников есть резон. И требования у них лояльные, даже, не побоюсь этих слов, для нас выгодные. Посему не раздумывай долго и соглашайся». — Изуна, почему пишешь такое? Не могу понять! Небось, угрожали ему и заставили писать этот бред с лезвием у горла! — тут же встрепенулся Мадара, словно оса его ужалила, побледневший от ужаса и волнения. «Пишу это тебе я от чистого сердца, без принуждения, — непременно продолжил из свитка голос младшего брата, и Мадаре от данной проницательности стало даже немножечко страшно. Будто насквозь его Изуна видел и как облупленного знал, ей богу. — Сам видишь, что кандзи ровные, а значит — искренние. Писал бы я тебе, Мадара-нии-сан, ещё много, но увы — не хватит пергамента. Встретимся через день в обговоренном месте. Вернусь я к тебе, как и обещали Сенджу Кьёдай, в целости и сохранности.» — «С любовью, уважением и тоской, твой младший брат Учиха Изуна», — проговорил Мадара задумчиво одними губами, полуслепые глаза плотно уставив в бумагу. И обомлел, отпрянув от свитка, а затем бессмысленный взгляд вперил в горизонт. Это что, получается?.. — Ох, фух, Мадара-сама, ой! Поймали его наконец, пройдоху! — подбежавший к нему рядовой скукожился и запыхтел, как вол после пахоты, предоставив ответственно в вытянутой руке вредную птаху. — Нате! — Ба-каа! — снова оскорбила та Мадару в лучших чувствах, выставив коготки угрожающе. Мадара сокола бесстрастно схватил и опять выкинул куда подальше. Тот, теряя по пути перья, тут же улепётал под сопровождение ошеломлённого взгляда, где явственно заблестели осколки разбитого сердца — полчаса ведь ловили! — Э… это вы чего так, Мадара-сама? — осведомился боязливо рядовой. — Не понадобится он нам больше. Война закончилась, — ответил на это Мадара отчуждённо. И пустельга, словно заслышав издалека его негромкие слова, улетела свободно в закат, явно послав к чёрту и клан Сенджу, и клан Учиха, и весь мир, собственно, тоже.

***

— Ками-сама, Тобирама. Ты как ребёнок… — отзывался Изуна смешливо и нежно на Тобирамы торопливые касания губ. Тот его целовал и целовал, выдыхая порывисто — будто Изуной дышал, а надышаться всё никак не мог. Остановили пылкого Сенджу ласковые ладони. Обвил Изуна руками его сильную шею и притянул к себе, чтобы губами к губам приникнуть сладко и подарить тягучий, мокрый и откровенный поцелуй. — Голова кружится… — отстранившись затем, сказал Тобирама тихо. И поморгал слепо, растерянно, словно весь свет у него во взгляде ходуном ходил. — Когда успел отравить меня, Учиха?.. Зачем я тебе поддаюсь? Но Изуна в ответ на эти обидные подозрения только за нос его ухватил пальцами и поводил несильно, будто несмышлёное дитя дразнил. — Что ты делаешь такое? — буркнул Тобирама с неясной смесью обиды и непонимания на лице. — Поддразниваю тебя и провоцирую, — прошептал ему в ответ яркий и прекрасный полумесяц улыбки. Изуна вёл себя так бесстрашно, кокетливо и игриво, что Тобираме не по себе становилось. Будто кошка свободолюбивая младшего Сенджу, как клубок-игрушку, в лапки без коготков ухватила и стала использовать по своему усмотрению, как ей самой вздумается. Надулся Тобирама: — На что подстрекаешь? Чего хочешь от меня? — отвечал напряжённо. А тело его так и горело, так и дышало жаром, на каждое касание своевольного пленника откликаясь участливо сладостными импульсами, которые Тобирама (хоть убей!) контролировать не мог. Облизнул Изуна свои губы невозможно красивые, прядь длинную чёрную на палец накрутил в недолгой задумчивости и в глаза Тобираме посмотрел пристально — того чуть не свалило обморочно. Пусть был воин, закалённый пламенем ада войны, пусть многого в этой ненастной жизни натерпелся. Но жесты эти оказались оружием губительнейшим, что мучало блаженством и пленяло безвозвратно. — А разве не очевидно? Тебя хочу. Хочу, чтобы выкинул ты из головы эти глупые подозрения. И занялся со мной любовью, наконец, так, как вздумается, — уведомил Изуна спокойно. А у Тобирамы даже кончики ушей пунцовым цветом налились. — Как можешь так свободно просить об этом? — просипел он, ошеломлённый донельзя. — Неужели нет в тебе ни капли совести и стыда, жалкий Учиха? — А что мне ещё остаётся? Утонуть в противоречиях, как ты, Тобирама? — вдруг привстал тот на локтях, и лицо его сделалось невыносимо серьёзным. — Не могу понять твоих мотивов. Я-то с собой и с тобой честен. И чист в намерениях. А ты? Оскорбляешь меня, но целуешь затем жарко. Обвиняешь в распутстве. А самого так и потряхивает от возбуждения — я это и чувствую, и вижу. Тобирама, не ожидав такого пламенного ответа, пристыженно взгляд спрятал ненароком. — Я уважаю тебя, Тобирама. Уважаю твою силу и ум, — говорил ему Изуна размеренно, мудро и… и до боли холодно. — И страсть твоя мне тоже понятна. Хотел бы я ответить на неё взаимностью, но… вижу, меня ты ни в грош не ставишь. И быть со мной вблизи вызывает у тебя лишь одно возражение. Перехватило у Тобирамы дыхание. Очевидно, своим таким поведением обидел он Изуну. И словно кольнуло что-то в сердце. Заскреблось в груди отвратительное чувство, будто бы змея болотная заползла под лёгкие. — Поэтому свяжи меня, как обязан, и давай заканчивать этот фарс, — заключил под конец своих слов Изуна, присев на футоне и с кошачьей грацией свои чёрные волосы за спину откинув. — Прав ты. Не престало взрослым мужчинам предаваться такому ребячеству. — Не свяжу, — буркнул Тобирама, отвернувшись в непонятных чувствах от него. Вздохнул Изуна с усталостью и едва заметным раздражением. Возбуждение томительное, которое было для тела в диковинку, как рукой сняло. — Поступай тогда, как считаешь нужным, — отрезал Изуна уверенно, гордо. — И, будь добр, выдай мне одежду. Хоть уважения ко мне, как к Учихе, ты не испытываешь ни капли, уважай хотя бы мою человечность — неудобно мне по чужому жилищу разгуливать нагому. — Изуна… — вдруг окликнул его Тобирама по имени. Взглянул на него Изуна с долей удивления, явно не ожидавший такого. Тобирама явственно понурился, погрустнел. И вид у него был печальный, как если бы дерево статное и могучее от хвори увядало. — Изуна… — стал отвечать он на эту пламенную речь. Видимо, задел Изуна что-то в его тёмной и сложной душе и добился всё же её отклика. — Я… ты неправильно понимаешь. Это всё не так. Я словно… словно думаю одно, а говорю совсем другое. И как бы мне ни хотелось иначе, получается всё криво да косо, — запинаясь, начал Сенджу. И было по нему видно прекрасно: как же сложно и мучительно эти слова ему дались! Но терпел, душил упорно свою гордыню: — Моё уважение к тебе… оно очень сильное. Просто ты для меня — загадка. Пытаюсь я тебя разгадать уже который год — и не получается совсем. Поэтому и остерегаюсь, и злюсь. И не контролирую себя временами… Так и замер Учиха, на Тобираму из-под своих длинных ресниц поглядывая удивлённо. — Я тебя хочу… хочу целовать. Правда. И касаться. Просто… ох, как бы… шрамы были на тебе от меня, они тебя уродовали, портили, заживали болезненно. И это сделали мои руки. А сейчас… не хочу я марать тебя собой больше! Не хочу! Ты красивый, горделивый, свободный! Ты, как ками неба и ветров! А я? Кто я такой? Достоин ли? Сам знаешь! — Знаю… — прошептал Изуна, прислонив ладонь к груди, в которой расцвёл с новой силой бутон нежности и отзывчивости. — Ты — победитель, Тобирама. Победитель в нашей битве. Ты коришь себя безосновательно. Забыл, кому унизительно упиралась в горло сталь? Поэтому ты достоин больше, чем кто-либо другой. — Глупости! Вздор! — только и махнул рукой тот в метаниях от непонятных внутренних эмоций. — Брать человека на правах победителя?! Я хоть и бываю часто грубым, но я не дикарь! — Тогда, может, ты хочешь, чтобы на правах победителя взяли тебя? — промурлыкал Изуна, вдруг у лица Тобирамы оказавшись в опасной близости. И улыбнулся таинственно, даже коварно чуточку. — Что говоришь такое? — не понимал Тобирама явно, раскрасневшись густо-прегусто. — Оп! — вдруг опрокинул его Изуна на спину в кратчайшем мгновении, Сенджу даже опомниться не успел. — Уложил на лопатки. Победитель. Тобирама, лёжа на своём футоне под тонкими, но невероятно сильными руками, только глазами растерянно хлопал. — Руки и глаза я тебе завязывать не буду, чтобы не волновать лишний раз. Мхм, хотя перспектива привлекательная… — прислонив палец к пухлым губам, разъяснил Изуна с азартом правила, которые сам сейчас устанавливал. И, чёрную водолазку по бугристому торсу Тобирамы задирая, властно на бёдра того присел. — Но пошевелиться тоже не разрешу. Сенджу даже задохнулся ненароком от такой наглости и… возбуждения. Изуна так ловко и своевольно поменял их ролями, что оставалось только диву даваться. — И говорить тебе будет позволено только в двух случаях: когда больно и когда приятно, — деловито заключил Учиха, поведя плечами. И на бёдрах Тобирамы стал раскачиваться потихоньку, вновь колыхая и тревожа то трепетное глубинное возбуждение. — За претензии же в сторону меня, моего клана и так далее… хм… буду наказывать. — Ах ты демон, коварный Учиха! — вдруг зашипел Тобирама разъярённо. За что тут же получил сполна: Изуна впечатался губами в его рот и поцеловал дико, страстно, терзая острой кромкой зубов чувствительную кожу. Замычал Сенджу в поцелуй блаженно. Его приподнятая ладонь замерла в воздухе, будто выжидая… а затем опустилась на обнажённую талию Изуны нежно, боязливо. — Я понятно изложил свои мысли? — прервав поцелуй, Изуна выпрямил свою осанку грациозно, исполненный аристократичного достоинства. И на Тобираму властно воззрился сверху-вниз, вскинув подбородок. Тот только кивнул растомлено. И к превеликому удивлению Изуны даже позволил себе улыбку: неловкую, но счастливую. — Я согласен на твои условия, — кивнул, талию желанную в руках стискивая. И вдруг вскинул на Изуну взгляд виноватый исподлобья, словно брошенный пёс: — Не сердись на меня, прошу. От этого… почему-то больно внутри. — Хитрый лис, вынудил меня на крайние меры. А я уж и вправду подумал, ты снова за своё, невозможный, — вдруг расхохотался Изуна в ответ облегчённо. Он прилёг на Тобираму, прижимаясь щекой к его сильной груди, где загнанно билось сердце, измученное тоской и противоречиями. — Я не сержусь на тебя, глупый Сенджу, — вздохнул едва слышно. — Не беспокойся об этом…