наркоман

      Юнги напряжён до предела, до невозможного максимума — руки сжимают руль до онемения, хотя в ближайший час давить на газ не придётся, нужно только ждать, обгладывая взглядом центральный вход клуба. Ждать.       Будь Мин лампочкой — давно взорвался бы.       Дров в и так горящий костёр подбрасывает сидящий рядом Джун. — Юнги… — Джун, — сразу же отзывается Мин, как будто чиркает спичкой, зная заранее, о чём пойдёт речь. — Не начинай, пожалуйста, снова. Не выводи меня из себя.       Но Намджун не сумел бы быть другом Мин Юнги столько лет, если бы не научился тушить каждый раз готовое вырваться наружу пламя и подбирать нужные слова в любой ситуации. — Нет, ты послушай и не выходи из себя. Это не рядовой захват наркомана-одиночки в его собственной комнатушке. Мы и ещё пятнадцать человек готовимся поймать нечто неуловимое — Чон Хосока и его команду. — Знаю. — Если ты допустил хотя бы одну ошибку в своих размышлениях и это, — Намджун указывает пальцем на виднеющийся через лобовое стекло ночной клуб, — не место обитания шавок Хосока, то всё пойдёт крахом. — Знаю. — В первую очередь для тебя и… Тэхёна. — Я знаю! Именно поэтому я не стал бы делать поспешных выводов, и мы не стояли бы здесь, если бы я не был уверен на сто двадцать пять процентов. — Значит, клуб «Утопия»… — хмыкает Намджун.       На губах Юнги против его воли прорезается еле заметная улыбка — чем бы ни было это здание, как бы сильно оно ни дышало смертью, это в первую очередь место, где Мин пытался спрятаться от Тэхёна, а потом в один миг сошёл с ума от его голубых волос и танцевал с ним лоб ко лбу. — Тэхён дал мне имя. Рассказал, в каких отношениях был с Чон Хосоком. И этот рассказ очень сильно отличается от того, что говорил мне Тэ в клубе. Я вспомнил, как хорошо Тэхён был осведомлён «для простой, мелкой сошки» и как сильно хотел, чтобы я оттуда ушёл, потом всё как будто само стало на свои места. Если Тэхён старался изо всех сил увести меня отсюда, а потом мы с ним по негласному правилу обходили этот район стороной, значит «Утопия» и является нужным нам змеиным гнездом.       Намджун, сдавливая прохладными от волнения пальцами виски, ещё раз взвешивает слова, сказанные Юнги. — В любом случае, наши люди уже работают внутри. Остаётся надеяться, что в этот раз Чон Хосок от нас не уйдёт, — после довольно продолжительного молчания констатирует Джун, на что Мин несогласно фыркает. — Нет, я не буду надеяться. Я просто возьму пистолет и украшу мозгами Хосока ближайшую стену. — Юнги, это не самое…       Конец фразы тонет в оглушительном взрыве и возникшем словно по щелчку пальцев хаосе. С огромной скоростью верхние этажи и центральная часть здания клуба тонули в чёрном, густом дыму и облизывающих стены языках пламени. К треску огня, грохоту падающих балок, укреплений примешивались истошные крики людей, которые находились в «Утопии», и сейчас, оставив позади всё человеческое, выбирались из здания буквально по головам, через зияющие дыры, разбитые окна и ещё не обвалившийся центральный выход.       На несколько секунд Юнги охватывает оцепенение, а Намджун так и остается с незаконченным предостережением на губах. Но затем словно начинают вертеться колёса, и приходит в действие невидимый механизм — Мин первым выскакивает из машины и, на ходу расталкивая убегающих от места взрыва людей, пробирается в обратном направлении. Как и всегда — против всего мира.       Джун, несколько раз потеряв Юнги в беснующейся толпе, догоняет его, уже готового ринуться в разрастающееся пламя. — Нет! — кричит Намджун, получая от сопротивляющегося Мина локтем в живот. — Не суйся туда. Здание может вот-вот рухнуть. — Пусти меня! Я знаю, что Хосок хочет сделать — сжечь все мосты, чтобы никому это не досталось. Так вот пусть пойдёт ко дну вместе со своим кораблём!       Юнги чувствует на запястьях силу рук Намджуна, лицо опаляет жар, а внутри клокочет ярость, такая, что огонь Мину не страшен. — Ты уверен, что он всё ещё здесь? Было бы разумнее Хосоку уйти ещё до взрыва, раз он вычислил наших людей. — Нет, — обрубает Юнги, наконец вырываясь из рук друга. — Он должен будет проверить, что сгорело всё. Он всё ещё там. А ещё там должен быть я.       Конец этих слов тонет в пламени прежде, чем Намджун успевает снова схватить Юнги.

***

      Первое, что чувствует Юнги, прорываясь через дымовую завесу к центральному помещению клуба, постоянно меняющиеся по направлению и температуре потоки воздуха. В огромные, крошащиеся дыры, возникшие из-за взрывной волны, врывался истеричный ветер, он приносил то холодные потоки, то помогал пламени обгладывать стены, потолок и лестницы.       Юнги не понимал, в каком направлении и куда конкретно он направляется. Не было банальной возможности полностью осмотреться — копоть и дым разъедали глаза; лёгкие и горло то и дело разрывал хриплый кашель.       На губы, вопреки ситуации, ложится ухмылка — Юнги, который в каждый из предыдущих дней дышал не благодаря кислороду, а благодаря никотиновому дыму, сейчас хватается обожжёнными руками за такие же обожженные стены, а потом, задыхаясь в дыму, падает на колени прямо перед лестницей на второй этаж, готовой вот-вот с грохотом обвалиться.       Мину кажется, что его голова должна взорваться от подступающей боли, а лёгкие — схлопнуться раз и навсегда.       И вот, когда темнота начала выказывать свои претензии на сознание Юнги, в поле его зрения попадается одна мечущаяся фигура. Она была вся в завитках дыма, и глаза Мина подводили как никогда раньше. И всё же он почему-то был уверен — это тот, кому предназначались все пули в пистолете Юнги.       Внутри сухим хворостом вспыхивает дождавшаяся своего часа ярость; она же открывает спрятанный в самых недрах человеческой сущности резерв сил. Юнги упирается в пол руками и коленями — больно, и каждый вдох оседает на самое дно горсткой пепла; но поднимается и делает несколько шагов в сторону уже остановившейся фигуры.             Подбираясь всё ближе, Юнги начинал осознавать, что уже видел раньше этот силуэт. Единожды, за барной стойкой, в мигающем свету и под биты некачественной музыки — потом всё затопили синие волны тэхёновых волос, но это лицо с приклеенной улыбкой Мин запомнить сумел. Тогда все действующие лица были на одной сцене, но никто из них не знал толком, к чему приведут пьяные танцы в клубе «Утопия».       Сейчас, также выхаркивая пепел и опираясь о стены руками с обгоревшими костяшками, перед Юнги стоит тот самый бармен. И Мин готов был отдать руку на отсечение — перед ним стоял Чон Хосок. — Серьёзно? — выдыхает Юнги, его короткая реплика заканчивается сухим кашлем, который в свою очередь тонет в грохоте — обвалилась ещё одна опора. — Мне говорили, что Чон Хосок не выходит на линию огня. А сейчас ты полностью в огне.       За копотью и дымом Юнги удалось разглядеть на лице Хосока ухмылку, делающую его вид ещё более абсурдным. — А ты так сильно уверен в том, что я Чон Хосок? Хотя, — тянет Чон, вытирая со лба пот и убирая огненно-красные волосы назад. — Пожалуй, отнекиваться я не буду, мы уже виделись с тобой. Ты нелестно оценил мою работу бармена. А ведь я люблю так развлекать себя время от времени. — Можешь считать это природной интуицией. Но ты последний, кто остался в «Утопии». Чон Хосок никогда не отдаёт свои игрушки другим. Насколько я знаю, — взгляд Юнги тяжелеет и становится невыносимым — невыносимее удушающего жара и обжигающего пламени. — Ты только раз отрёкся от своего главного правила. — Ты про Тэхёна? — тут же отзывается Хосок — отпираться нет смысла, под лопатками кирпичная стена. — Он же одноразовый, как шприц — можно поиграть и бросить. И это я опускаю ту часть нашей истории, когда он взбунтовался, пытаясь строить из себя особенного. Да и тебя это не должно особо расстраивать — подобрал за мной мусор и должен радоваться. — Ты стрелял в него, — шипит Юнги, не разжимая стиснутой челюсти. — Как мы оба знаем, неудачно. Ты же Мин Юнги, да? Мне о тебе рассказывали мои люди. А я сам видел, как ты танцевал с Тэхёном — вы смотрелись хорошо вместе. Я подумал — даже если Тэхён мне больше не нужен, он мне доставил много неприятностей, а теперь к этому подключился и ты. Так что не будем повторять ошибок кинематографа — не стоит вести разговоры и устраивать разбирательства среди полыхающего пламени. Я не злодей, ты не герой. Прости, я спешу — «Утопия» скоро разрушится.       В руках Хосока с молниеносной скоростью появляется пистолет. С оглушительным треском рушится центральная лестница, поднимая в воздух клубы пыли под звуки пистолетных выстрелов.

***

      Выстрел за выстрелом.       Ещё и ещё раз их громкие хлопки разрывают спёртый и сейчас словно застывший воздух помещения. Один, второй, пятый.       Мин как будто вырывает из себя всю накопившуюся боль, как будто выковывает пули из собственных пережитых страданий. Из своих дрожащих рук и разбитого к чёрту сердца, израненной души. За каждую загубленную, убитую судьбу. Чон Хосок не единственный распространитель боли, есть ещё много, и никогда не получится искоренить таких людей, никогда. Но Юнги всё ещё мог стоять и стрелять, он стоял и стрелял.       За Тэхёна.       И перед этим именем все остальные отступали. Насколько бы ни были важны жизни всех людей, перед жалкой жизнью Ким Тэхёна они теряли свою важность.       Юнги продолжает нажимать на курок даже тогда, когда патроны в магазине заканчиваются, когда тело Чон Хосока, нашпигованное свинцом, рушится на чёрный от гари пол. Изо рта стекает струйка крови, на губах навечно застывает ухмылка, а в глазах — самая малая доля удивления. — Юнги! Юнги, хватит! Хватит, он уже мёртв.       Эти слова — надрывные крики, приводят Мина в чувство, только тогда он замечает — жар начинал спадать, на стенах вокруг и разрушенной лестнице больше не плясало адское пламя, только тяжёлый чёрный дым цеплялся длинными пальцами за все поверхности.       В дверном проёме показывается фигура Намджуна, он со смесью разных эмоций на лице смотрит на развернувшуюся перед ним картину. На мертвого наркобарона. На как будто обезумевшего друга — рот в оскале, кисть, сжимающая пистолет, дрожит, взгляд дикий, дурной. И по щекам, запачканным пеплом, стекают слёзы. — Хён. Всё хорошо, хён.       Джун буквально отдирает пистолет от задеревенелых бледных пальцев и опускает руку Мина, чье тело, как будто лишившись поддержки, полностью тонет в сильной хватке друга. Намджун буквально на себе вытаскивает Юнги из «Утопии», несколько минут назад полыхающей, а сейчас тающей под белоснежной пеной и струями воды. Практически сразу к ним двоим подбегает медсестра, она накидывает на содрогающиеся плечи Юнги плед и о чём-то с тревогой во взгляде спрашивает. Но её слова тонут в сковавшем Мина вакууме, поэтому за него отвечает Джун и уводит наконец подальше от взволнованных людей, к одиноко стоящей в удалении машине. Юнги прислоняется к автомобильной двери и сползает вниз. Намджун опускается следом, обхватывает чужие дрожащие плечи. — Хён… — мягко проговаривает Ким, хотя даже не знает, что сказать, как успокоить и можно ли вообще это сделать.       Мин долго-долго смотрит практически невидящим взглядом в сторону пожарных машин и машин скорой помощи, в сторону поднимающегося к серому небу дымного столба, в сторону клуба, где осталось лежать тело Чон Хосока. — Джун… — спустя пять минут молчания отзывается Юнги ломающимся голосом. — Джун, это плохо? — Что плохо, хён? — То, что я убил человека. Чон мог бы стать поставщиком информации для нас. Все данные о притонах, закладках и связях… Столько необходимой информации, но я даже не думал об этом. Я шёл туда с целью уничтожить то, что когда-то отравило жизнь Тэхёну. Это плохо, что я не чувствую сожаления? — Мин совсем затухает, произнося последние слова.       Намджун прослеживает за направлением взгляда друга. — Плохо, хён. Убивать и не чувствовать сожаления — плохо. Если ты убил того, кто убивал других — убийц на этой земле останется всё то же количество.       Юнги утыкается головой в колени, вгрызается зубами в ребро своей ладони и задушено воет. От этого воя у Намджуна всё внутри сворачивается в болезненно пульсирующий узел. Мин всегда был несдержанным, часто импульсивным, иногда жестоким, но никогда открытым и нагим в плане чувств.       Мин Юнги относился к тому типу людей, от редкой и открытой боли которых вам тоже непременно станет больно. — Но тебя нельзя винить. И ты себя не вини. Слышишь? У тебя теперь другая цель — спасти одну жизнь, за которую ты взялся отвечать. Не смей себя винить. Мы…       Ким в очередной раз вглядывается в дымные развалины как будто боится, что Чон Хосок может выйти оттуда и их подслушать. — Мы скажем, что он оказывал сопротивление при задержании. — Я всадил в него все пули. Просто защищаясь? — хрипит Мин. — Я сказал, Чон Хосок оказывал сопротивление. Я это смогу подтвердить, остальное неважно. Понял? — Это был поступок эгоиста… — Ты мне сам говорил, что эгоисты — самые счастливые люди. Просто вспомни, кого ты хотел спасти.       Юнги отнимает лицо от влажных рук, перепачканных чёрной сажей, пеплом и пылью, и откидывает голову назад, глухо ударяясь затылком о дверь машины. Прямо над ним разрывались кучевые, серые облака и через одну дыру Мин так резко и чётко видел мерцающие проколы-звёзды. Это или тлеющие огоньки любимых мальборо Юнги, или точки на венах, которые «украшали» руки Тэхёна.       И всё. Цепляясь за любимое имя, мысли плотным облаком сворачиваются вокруг одного человека, сердце снова бьётся в ритме его дыхания. Юнги с приятной безысходностью вспоминает, что он безоговорочно и бесповоротно, полностью в Тэхёне. Мысли об этом убийстве рано или поздно потускнеют и исчезнут навсегда, а мысли о Ким Тэхёне так прочно въедаются в каждую клетку, что Юнги навряд ли когда-нибудь сможет от них избавиться. Навряд ли когда-нибудь захочет это сделать.       Проходит время, суета вокруг теперь уже тлеющего здания не сбавляет своих оборотов, а словно набирает силу. Появляются всё новые машины и действующие лица.       Между указательным и средним пальцами Мин Юнги зажата сигарета со слабым огоньком на конце. Его взгляд блуждает от одной суетящейся фигуры к другой и с каждой дымной затяжкой обретает всё большую ясность и металлический блеск — резкий, стальной.       Намджун явно не одобряет желание друга снова дышать дымом, но стоит рядом и также курит, наблюдая, как сизые завитки тают, так и не долетев до неба. — Как вы?       Джун вздрагивает от неожиданного вопроса и голоса друга, который наполнен какими-то знакомыми вибрациями. Юнги делает акцент на втором слове и пытливо смотрит на Намджуна, зная наверняка — он понял, о чём спрашивает друг.       Ким оставляет вопрос без ответа ровно на одну затяжку, потом перекатывает на языке одно слово, которое должно описать всё то, что произошло между ним и Чонгуком за последние недели. — Мы? Мы вместе.       Улыбка цепляет уголки губ Юнги. — Я рад. Наконец Чонгук получил своё. — Я тоже, — отзывается Намджун. — А как Чеён? — Получила огромное облегчение и сказала, что у неё есть кто-то, кого она любит. Квартиру решил оставить ей… — Да ты просто грёбаный ангел, — ухмыляется Юнги, получая от друга тычок в плечо. — Остаётся собрать свои вещи и перебраться к Чонгуку. Он ждёт не дождётся. — Это нужно будет отпраздновать. Ким Намджун наконец преодолел свою тупость и из латентного гея превратился в гея классического. — Завались. Смотрю, к тебе вернулась способность острить.       Намджун возмущённо хмурит брови и также возмущённо топчет ботинком окурок, но с души будто исчезает груз огромной массы. Потому что Юнги вроде снова дышит. — Мы отпразднуем это все вместе, когда Тэхёна выпишут из больницы, — добавляет спустя секунду Джун и наблюдает, как на лице Мина отражаются одновременно десятки эмоций и чувств — снова боль, страх, надежда, грусть и желание продолжать жить. — Я знаю, что мне нужно сейчас больше, чем сигарета. Хочу его присутствие. Хочу к Тэхёну, — бормочет Юнги, и одновременно с этим Намджун открывает дверь машины. — Так поехали.

***

      Юнги стоит, облокотившись о дверной косяк плечом. Оно ноет. Иногда довольно сильно.       Намджун, готовый отвезти Мина в больницу, уже выворачивая руль до отказа, заметил, что на левом плече Юнги медленно расплывается тёмное пятно. Всё-таки одна из пуль Хосока достигла своей цели, но крайне незаметно для самого Мина. Незаметно настолько, что он и дальше не обратил бы внимание на слабую боль и лёгкое кровотечение. — Я вышел из огня, — фыркает Юнги. — Такая царапина мне не страшна. — Ну ты и мудак, хён, — отзывается Намджун, усаживая друга в карету «скорой». — Это я тебя вынес. А ты так бы и остался там стоять и насиловать пистолет.       Мин в ответ скалится и терпит, пока медсестра обрабатывает поверхностную рану. Юнги терпит и закусывает тонкие губы вовсе не от боли — она действительно больше не страшна. Гораздо невыносимее ожидание, тем более тогда, когда мотор был уже заведён, а колёса приведены в действие.       Спустя полчаса починенный Юнги сам решается вести машину, потому что насточертело быть пассажиром и наблюдать за всем со стороны. Мину хотелось бежать, нестись со всех ног. Так что расстояние он покрыл в рекордные сроки, но по ощущением преодолевал весь путь до двери Тэхёна где-то около вечности.       А теперь давал себе возможность насмотреться, надышаться Тэхёном, который всё это время лежал, прожигая взглядом потолок. Потом растерянно проводил ладонью по стриженной голове несколько раз, и его глаза медленно наполнялись тоской, как будто волосы — это самое ценное в жизни. — Ты серьёзно так беспокоишься об этом? — тихо спрашивает Юнги, рассекречивая себя. — Ты красил мои волосы, проводил по ним руками, гладил по голове и накручивал пряди на палец. Я сейчас как будто потерял всё, — проговаривает Тэхён ломающимся голосом, так и не взглянув на Мина.       От этого у Юнги неприятно посасывает под ложечкой и внутри поднимается тот самый тип ярости, который распространяется только на самых близких людей. — Серьёзно? Ты жив, Тэхён. Ты блять получил в колено пулю и, что самое опасное, в голову, и остался при этом жив. Ты понимаешь, что не каждый человек с такими травмами продолжает свою жизнь. Тебе даётся ещё один шанс… — Юнги запинается. — Нам даётся ещё один шанс.       Тэхён наконец переводит взгляд на Мина и, сводя брови к переносице, закрывает лицо ладонями. Юнги снова становится не по себе — где-то на периферии сознания появляется предательское чувство, будто всё снова пойдёт крахом. — Ну что, Тэхён? Волосы отрастут, и я сделаю всё то, что делал раньше, за исключением всех моих ошибок. — Подойди…       Юнги замолкает, останавливает пулемётную очередь слов, чтобы услышать то, что практически прошептал Тэхён, так и не отнимая рук от лица. — Что? — Подойди, какого чёрта ты стоишь в дверях?!       Юнги не помнит, как оказался возле койки, словно это произошло за одну тысячную долю секунды. Помнит только то, как склонился над Тэхёном и тут же оказался в плену слабых после операции, но таких же проворных рук. Ким обнимал, поглаживая пальцами плечи Мина, и этот замедленный жест выбил весь воздух из грудной клетки Юнги. — Я боялся, что ты не вернёшься, — Тэхён опаляет словами. — А я вернулся. Теперь всё в порядке.       Юнги приникает губами к щеке Кима. — Вообще-то не всё в порядке, — запальчиво бормочет Тэхён, на самом деле полностью отдаваясь моменту так, как будто над ним не нависла угроза инвалидности, так, как будто никогда ничего не было, нет и не будет, кроме этого момента. — Ты всё ещё должен мне рубашку.