Незабываемый

— Ну приветик, детка. Его голос звучит крайне нахально. Этот придурок взмахивает своими небрежными волосами и улыбается мне прилизанно-идеальной ухмылочкой. Сразу видно, тот ещё бабник. Сразу видно, давно охмурил и завёл себе в постель кучу глупеньких девчушек. Но я — не они. Попробуй так быстро охмурить меня, жалкий придурок с платиновыми волосами. Его усмешка. Нахальная, такая самовлюблённая, наглая и одновременно прекрасная. Сердце пропускает громкие, звучные удары. Его губы растянуты в такую офигенную ухмылочку, по которой, я уверена, текут все глупенькие девчонки. Но вся эта временная завесочная пелена, когда я временно наслаждалась его ухмылкой, мгновенно исчезает, когда он произносит следующее: — Я Драко Малфой. Это я спас тебя, когда ты прыгнула нам под колеса. — Я знаю, что это ты спас, мне уже сказали про это… Голос, как назло, дрожит. По сердцу будто стучат несколькими отбойными приличными битами, раз оно так бешено бьётся в кульбите. По лбу протекают капельки пота, а ноги подкашиваются, как будто моё тело резко стало весить приличное количество килограмм. Что это со мной? Почему я сразу же сломалась при виде этого нахала? Почему я его боюсь? Он же ничего из себя не представляет. Лишь типичный бэдбой с слишком высокой самооценкой, которая переступает через все границы. — Что, даже «спасибо» не скажешь? — удивлённо спрашивает он, скрещивая руки на груди и выжидающе смотря на меня. Я смотрю в его серые глаза, которые будто магнитом притягивают к себе. В прошлый раз, когда он нёс меня на руках, я зачарованно разглядывала из последних сил его будораживающие ледяные глаза. Вот только тогда в них читались откровенные эмоции, а именно грусть. Он был сломлен тогда. Разбит, как маленький ребёнок, который потерял свою любимую игрушку. Вот только сейчас они горят таким озорным блеском, что хочется провалиться под землю под его напористым, изучающим с ног до головы взглядом. Я действительно ломаюсь под его взглядом. Разбиваюсь в щепки, вдребезги. Каким бы пугающим нахалом он для меня ни был, он всё же спас меня, неся на своих мускулистых крепких руках. Возможно, я была для него пушинкой, которую не составляло труда нести на руках неизвестно сколько времени. Он мог этого не делать, но всё же забрал меня с собою. — Спасибо, — выдыхаю я, отводя взгляд в сторону. А он лишь продолжает внимательно меня осматривать. Такое ощущение, будто он раздевает меня глазами, как очередную свою шлюху. От таких мыслей невольный румянец вспыхивает на щеках, а по коже пробегает бесконечное количество мурашек. Я беру себя в руки и вновь поднимаю на него свои глаза. Представляю, сколько боли видят прохожие, когда смотрят в мои очи, которые выдают меня с головой. Не зря говорят, что они — зеркало души. По ним можно с лёгкостью определить, когда человеку плохо, а когда он доволен. Я сворачиваю налево, чтобы пройти, но он перекрывает мне путь. Затем вправо, но он делает тоже самое с забавной усмешкой. Его это веселит и забавит, а меня настораживает. Каждая клеточка кожи напрягается, а сердце, кажется, сейчас просто выпрыгнет из грудной клетки. Он играет. Он не пропускает меня, ведь его это забавляет. Забавляет, как будто он играется со своей любимой игрушкой. Он издевается, получая удовольствие от моего недоумения. — Драко Малфой, какие-то проблемы? Мы же уже всё решили… И действительно, он представился, я его поблагодарила. Диалог, ну или его подобие, закончен. Чего он ещё от меня хочет? Пальцы рук сжимаются в кулаки. Мозг кричит оттолкнуть этого придурка, чтобы он не мешал мне пройти и освободил, наконец, путь, а сердце, как назло, останавливает меня, говоря, чтобы я продолжала смотреть в его такие манящие глаза, похожие на айсберг. Я произношу его имя, пробуя на вкус. Вместо приятного ощущения нового знакомства, возникает горький привкус во рту. Все внутренности делают сальто, а по моему мозгу, который будто отключился именно тогда, когда не надо, бьют молотами, что звонким эхом отдаётся в голове. Вместо ответа на мой вопрос он опять же, нарочито медленно, растягивая этот неловкий момент, осматривает меня с ног до головы. Он вообще не знает никакой скромности и меры! — Замухрышка, не имеющая ни сисек, ни задницы. М-да, ничего необычного. Понимаю этого твоего Рона, я бы тоже разослал эту чёртову фотку всей школе. И будь я на твоём месте, я бы не смог жить с мыслью о том, какие мелкие у меня формы. Наверное поэтому ты кинулась под машину, как умалишённая? Я замираю на месте, приоткрыв рот. Время будто останавливается. Сердце перестаёт так быстро стучать. Каждый его удар разносит невыносимую боль по каждому месту, находящемуся в грудной клетке. Его слова, как нож в сердце, больно разрезают сосуды. Его слова равны тысячам тескам, от которых я могу укрыться, построив лишь огромную высочайшую стену вокруг себя. Лишь бы спастись от гибели и не слушать этот яд, которым пропитаны все людишки на этой земле. Я смотрю на его глаза с привычной ненавистью. Именно её я чувствую последние два года. Ненависть к родителям, к Рону, к людям, к самой себе. Пелена из слёз так и норовит прорваться наружу, чтобы я вновь открыла свою слабость и показала самые потаённые секреты моей души. Но этот придурок не дождётся этого. Я не заплачу перед ним. Никогда… Я только прибыла сюда. Только передумала умирать и кончать свою жизнь, как мне опять же воткнули нож в сердце. Только сегодня я очнулась здесь, в этом доме, который я ещё даже не осмотрела. Да я даже и часу здесь не пробыла, как меня уже с лёгкостью затоптали под землю! Как этот ублюдок смеет так со мной обращаться? Он видит меня только в первый раз, и его самомнение переходит через всякие границы. В его глазах не читается ни капли сожаления. Он лишь продолжает смотреть прищурено, дерзко ухмыляясь. Хочется залепить ему смертоносную пощёчину, чтобы его щека горела этим невыносимым пламенем. Хочется закричать ему в лицо с такой силой, чтобы пропал голос, чтобы голосовые связки оторвались. Чтобы мой оглушающий крик эхом отдавался по стенам этого дома. Вновь меня унизили. Вновь надо мной поизмывались, получая моральное удовлетворение. Вновь я стала изгоем для кого-то. Хочется причинить ему боль, также огрызнуться или сказать что-нибудь ехидное, но я слишком подавлена для каких-то разборок. И могу лишь тихо проговорить, смотря ему в глаза и медленно качая головой: — Что я тебе сделала? Или тебе нравится втаптывать людей в грязь и подслушивать чужие разговоры, которые не предназначены для твоих грёбаных ушей? Эти слова я выдавливаю из себя, тратя последние силы, какие у меня вообще остались. Хочется упасть от переизбытка эмоций в пропасть, не пытаясь сделать финальный вдох. Хочется спрятаться в уголочек, чтобы меня никто не нашёл и не смог вновь проявить эту жестокость, от одного только упоминания которой меня ужасно мутит. Этот дилетант ещё и подслушивал всю беседу за дверью. Да что ему надо, чёрт возьми?! — Ничего ты мне не сделала. А так да, мне было интересно подслушать, из-за чего наша на голову долбанутая Гермионочка бросилась под злосчастную машину. Еле как проглатываю тяжеленный ком. — Раз я долбанутая, как ты выражаешься, то зачем же ты спас меня? Ты мог с лёгкостью избавиться от моего тела, чтобы не нахватать себе проблем на задницу, но ты спас. Почему же? Теперь-то и на его лице отражается растерянность. Хах, а видеть на его лице что-то отрицательное, такое непривычное для него, крайне забавно. — Спасать или не спасать тебя, это уже моё дело, ясно? Может я просто хотел иметь жалкую шлюху, которую я могу унижать? Нет, он совсем потерял совесть. Я просто удивляюсь с того, как люди могут быть настолько жестоки, не знать меру в своих словах и поступках. Неужели они не понимают, что любое их слово может с лёгкостью разрушить чью-то жизнь? Неужели они не понимают, что этими ядовитыми словами они могут разрушить душу человека на куски куда больше, чем применяя ту же физическую силу? — Почему ты получаешь удовольствие от унижений других? Или ты таким изощрённым способом удовлетворяешь свои прихоти, когда унижаешь того, кто пережил много дерьма в своей жизни? После этих слов в его глазах мелькнула непонятная для меня искорка, и после этого он стал подходить ближе, надвигаясь словно хищник на маленькую добычу, которая уже вся сжалась от животного страха, пронизывающего внутренности и выворачивающего душу наизнанку. — О, Гермионочка. Я пережил столько дерьма, сколько тебе и не снилось, дорогая моя. Твои страдания, которые, на самом деле, пустяки не сравнятся с моими. — Он надвигается всё ближе и ближе. А я уже внутренне горю от уничтожающего всё на своём пути пламени. Может для него мои проблемы и высосаны из пальца, но для меня нет. Он просто не знает, как мне было больно. Он просто понятия не имеет про то, как я захлёбывалась каждую ночь от беззвучных рыданий в своей хрупкой комнатке. Этот говнюк ничего не знает про меня. — И после всего того, что пережил я, я унижаю других, чтобы кому-то было также хреново. Понимаешь? Не настолько тупая, надеюсь? — Сумасшедший, — из последних сил, которые у меня остались, выдавливаю я, а затем всё же отталкиваю этого подонка от себя. — У меня больше сил нет ругаться с таким бессовестным наглецом, как ты. Без лишних слов я быстрым шагом прохожу мимо него. Когда я вырываюсь из его хитрого плена, облегчённо выдыхаю. Будто я вырвалась из цепких когтистых лап какого-то беса или дьявола. Хотя не какого-то. А именно дьявола. Безжалостного дьявола, который ради своей прихоти не оставит меня в покое… Чувствую это всем своим нутром. Я останавливаюсь лишь от предложения, которое он негромко прорычал мне в след: — Беги, детка, беги. Игра началась. Просто так тебе от меня не отвязаться.