Незабываемый

Я просыпаюсь и протираю глаза. Мне толком и не удалось поспать, потому что я вновь и вновь переваривала в голове одно за другим события, которые так волнуют меня в последнее время. Рассуждала над своими поступки, поступками Малфоя и прочим, как будто переслушивая раз за разом любимую песню. Вчера во время дороги обратно я и Малфой не обмолвились словом и взглядами даже не пересеклись. Да и впрочем, я не хочу ближайшее время как-либо идти с ним на контакт. Ведь пока он не разберётся в самом себе, то и смысла нет вести с ним беседы, которые в последнее время не способны ответить на множество моих вопросов. Наоборот, они ещё больше и больше заставляют погружаться в огромный лабиринт, в котором выход найти не так-то сложно. Вчера на сердце, несмотря на всё происходящее между мной и Малфоем, теплилось приятное и лёгкое послевкусие, ведь мы с Гарри наконец-то встретились и обо всём поговорили. Я наконец поняла свои ошибки и осознала, что всё, что я совершила, не подумав, не должно быть просто так. Я должна извлечь из этого урок. На то ведь и дана жизнь. Чтобы она равномерно и буднично пролетала. Чтобы она не теряла свои разнообразные краски, постоянно предъявляла нам определённые ситуации, чтобы мы принимали решения, слушая внутренний голос. На то и дана жизнь — чтобы познать все её почести и ощутить на себе все её прелести. На сердце было чуть легче, ведь я знала: теперь мои родители будут знать, что я жива и всё со мной нормально. Остаётся лишь поверить, что они доверятся моему другу, и меня перестанут искать копы. Я ощущаю перед ними вину. Они пускай и не были образцом идеальных родителей, постоянно пили и мне не уделяли внимания, пускай я в нём нуждалась, но всё это неправильно. Очень неправильно. Я поступила отвратительно, банально попытавшись убежать от проблем, чем, почувствовав прилив стойкости и смелости, как лёгкий бриз на пляже, бороться и гнаться за проблемами, решать их, а не быстро сдаваться, опуская руки, как с нерешёнными задачками по математике. Люди, большинстве своём, сдаются быстро, опускают руки, поддаваясь слабости и неумению бороться. И эта боязнь охватывает каждого нас своими цепкими ручонками, не отпуская, а погружая за собой. Она будто погружает нас за собой, обхватывая всё туловище цепкой мёртвой хваткой. Если родители поверят Гарри, то это будет просто замечательно. Я также думала о том, что сейчас получила драгоценный опыт и многое поняла, но всё равно пока не готова вернуться назад. Ведь как обычно начнутся допросы, гле я шлялась, какие-то шепотки и сплетни, а я только более менее расслабилась и стала чувствовать себя гораздо лучше. Не хочу вновь возвращаться туда, откуда хотела убежать, сломя голову. Не хочу возвращаться в окружение тех людей, которые делали мне невыносимо больно, царапая внутренности сотнями кинжалов. Но всё же меня мучает вопрос: почему копы до сих пор не наткнулись на это место? А может и натыкались, но ничего не делали, потому что оно выглядит вовсе не подозрительно и как само собой разумеющееся? Может они даже и не догадываются, кто здесь живёт, стараясь забыть прошлое? Вопрос, конечно, интересный, но и на него вновь не находится никакого ответа. Спрошу потом у Полумны, она здесь давно, так что, возможно, сможет мне всё пояснить. Я во многом так запуталась. Запуталась не только в своих поступках и поведении, но и в том, как ведёт себя Драко. Он поступает нелогично. Он сам говорил про вражду между нами, которую сам же и начал, сам говорил, что ему всё равно на меня и мои действия, однако обнимает меня, как тогда, в библиотеке, вызывая тем самым внутренний эмоциональный вулкан, злится из-за меня и Гарри, хотя его это вообще не касается. Пускай у меня есть к нему чувства, даже очень сильные, но я должна хоть как-то сохранять чувство собственного достоинства. Меня тянет к нему, но нужно всё же держать дистанцию, пускай сдерживать себя становится всё сложнее. Он играет роль закрытой книги в моей жизни или же огромный лабиринт, в котором нужно изрядно попотеть, чтобы найти выход. И все эти постоянные мысли о нём, себе и подобном забили мне голову настолько, что превратились в кашицу. Просто в склизкую кашицу, которую я никак не могу расхлебать. Мне всё также тяжко морально, что отображается на моём состоянии, но я благодарна Гарри. Он всегда готов меня выслушать и забрать с собой часть внутреннего, такого тяжкого, груза. Интересно, как он там уживается с отцом? Я была настолько погружена в мыслях о собственной глупости, что и забыла поинтересоваться у него насчёт этой болезненной для него темой. Судя по его интонации, которой он произнёс слово «отец» во время нашей беседы, то не очень хорошо. Проблема его и его отца в том, что Джеймс уделяет своему сыну чрезвычайно мало времени, хотя в его обязанности входит куда больше. Да и в принципе у них разные интересы, взгляды на жизнь и мнения обо всём и вся, что также возникает некую сложность между ними. Не замечаю, как под спектром всех этих мыслей подхожу ко входной двери с целью выйти и подышать воздухом. Очередная бессонная ночь. Из-за нескончаемого потока мыслей. Из-за чувств. Из-за всего, что моральным грузом сдавливает мою грудную клетку. Выхожу из особняка, слегка потягиваясь. Утренний свежий воздух обдаёт мои лёгкие приятной свежестью, сонность слегка проходит. Я осматриваюсь и резко замираю на месте, чувствуя не расслабленность, а нарастающее напряжение. Я вижу Драко Малфоя и самого Маркуса, которые стоят поодаль от меня в левой стороне. Они настолько увлечены созерцанием грозных мин друг друга, что и не замечают меня. «Это не твоё дело.» Мысль, такая здравая и адекватная поселяется в голове, и проносится волной мурашек от макушки до кончиков пальцев. Я пообещала самой себе больше не бегать за Малфоем и уже, преодолевая огромный ком интереса, разворачиваюсь, чтобы зайти обратно, как вдруг улавливаю фразу, не громкую, едва ли слышную, однако мои уши чётко расслышали каждое слово, заставив меня замереть на месте, чувствуя, как всё тело обдаёт судорогой. — Малфой, ты, видимо, забыл, как вы с Грейнджер издевались надо мной, да? Как я страдал от вас, будучи маленьким беззащитным ребёнком? Я замираю на месте, шокированная, не в силах повиноваться внутреннему голосу. Разум кричит мне зайти всё же в дом, но я уже и перестаю его слушать. Тело замирает, будто под массой свинца, я еле сглатываю склизкий комок в глотке. «Издевались над Маркусом?» Какого чёрта? Что за бред? Малфой к нему вообще до этого раза вроде и не подходил, а Флинт сам одаривал меня своей приторно-сладкой дружелюбностью и непонятным рвением подружиться. Парни всё ещё не видят меня, испепеляя друг друга убийственными взглядами, ярость и грозность от которых может разрушить здесь всё в щепки. Ноги сами несут меня за деревце, расположенное недалеко от них. Тело само прижимается к коре ствола, а ноги приклеиваются к мёртвой точке. Я слегка выглядываю. Никто из них не замечает меня. Что-то мне очень сильно и яро подсказывает, что этот разговор явно не предназначен для моих ушей, но что-то меня удерживает, заставляя слушать потоки новой информации, которая, возможно, даст мне подсказку на решение загадки. Поверить не могу, я встала, вышла, решив подышать утренним воздухом, как вдруг вновь наткнулась на Малфоя, как будто моя удачливость спланирована кем-то свыше. Было бы неплохо вернуться назад и не лезть в чужие разборки, но тут прозвучало моё имя. Да и что-то на подсознательном уровне заставляет меня остаться здесь и подслушать, ведь у меня предчувствие, что мне это очень важно знать. Буквально ощущение, что подслушанный разговор между парнями хоть как-то поможет мне разобраться в некоторых непонятных деталях. Сердце бьётся в кульбите, то ли из-за того, что меня могут заметить, то ли из-за того, что меня сейчас ожидает от прослушивания их диалога. С трудом сглатываю ещё раз в ожидании дальнейших — возможно, не совсем приятных — новостей. — Не забыл и никогда не забывал. Слушай, Флинт, напомню, что она забыла обо всём, что произошло в детстве, но я как раз таки нет. — Что? Просто что, чёрт возьми? Что я забыла? И что помнит Малфой такого, чего не помню я? Ничего не понимаю. Чувствую, как недоумение и непонимание происходящего склизкой кашицей растекается по венам, органам и всему организму, а ноги становятся ватными. Дыхание спирает, но я все ещё продолжаю стоять. Они говорят обо мне… И о Малфое… О нас обоих… — И всё ещё из-за глубокой обиды на прошлое ты решил потащить Грейнджер к поляне, чтобы она вспомнила тот ужасный фрагмент? Фрагмент, в котором маленький беззащитный мальчик валяется в яме, в то время как остальные дети бросаются в него камнями? После того дня с той поляной, Маркусом и данным фрагментом в мозгу я уже догадывалась, что здесь кроется что-то нехорошее и таинственное. Что-то, что Маркус в итоге скрыл от меня, ничего толком и не сказав. По всей видимости, он не хотел, чтобы я что-то вспомнила. Осознание начинает потихоньку проникать в каждую клетку мозга, как будто пробираясь через болото. — Какой ты проницательный, — усмехается брюнет, но я даже на расстоянии слышу металл в его усмешке и распаляющуюся, словно огонь на бревне, ярость, которую можно хоть рукой пощупать. — Ты всё правильно понял. Никогда не забуду этой суке всё то, что она натворила. Она хоть и поблагодарила меня, но после такого хорошего поступка с моей стороны ей вообще нужно бесконечно кланяться мне, моля о прощении. Благодарить меня в принципе, что я вообще притащил её задницу сюда, обратно, а не оставил там. Хотя мог бы. Но не сделал, устроив ей поблажку. Я хватаюсь за горло, ощущая тяжесть. Ощущаю, будто вся эта тяжесть превратилась в огромный ком в глотке, который я никак не могу проглотить. Пот выступил на руках и ногах, лбу, а кусочек от разгадки бесконечного и значительно многогранного паззла врезался в мой рассудок, словно огромное смертоносное цунами. Кажется, та девочка из видения была я. Кажется, что мальчик в яме был именно Маркус. И кажется, что я сделала ему какую-то очень большую пакость, которую он по сей день хранит в памяти… Прижимаю руку к голове, которая разрывается словно на осколки, как и в тот раз, у ямы. Я чувствую гудение, какие-то обрывочные слова и выражения, чувствуя, как силы покидают меня. Нет, нет, только не сейчас, чёрт возьми! Прикусываю изо всех сил нижнюю губу, сжимаю пальцы рук другой руки до посинения, но и одновременно ощущаю, как из носа течет струйка крови от напряжения. И вновь откуда-то непонятное напряжение, как будто рассудок изо всех сил пытается что-то вспомнить, но не получается. Будто путь к разгадке лежит через огромную крепкую стену, которую нужно пробить, чтобы дойти до заветной цели. — Слушай, детские издевательства это, конечно, хреново, — голос Малфоя, парня, от которого моё сердце колотится как сумасшедшее каждый раз, слышится приглушённо, но я напрягаю слух, даже сквозь оглушающую пелену в голове, дабы не упустить ни одной детали. — Но оно и понятно: мы были маленькими глупыми детьми, которые не возлагали на свои поступки бремя ответственности. Прости нас, мы сглупили. Но это не значит, что надо называть её сукой и до сих пор в груди держать обиду. Ты не так хорошо знаком с ней сегодняшней. А я уже понял, что сейчас она совершенно другой человек, который не заслуживает звания «суки». Не забывай также и то, что в этом отчасти и не наша вина, а наших родителей, которые не следили за нашими поступками, всячески балуя нас и всё позволяя. Дикая слабость и учащённый пульс потихоньку проходят. Я тихо выдыхаю, стирая тыльной стороной ладони струйку солёной и вязкой крови, всё ещё не понимая большинство деталей. А вообще, всё это звучит крайне странно. Родители баловали меня? Бред сумасшедшего. Мои родители воспитывали меня с моей старшей сестрой отлично, баловали приятностями и вниманием в меру. Это было ещё до злосчастной трагедии. Конечно, сейчас заполучить их внимание очень сложно, но раньше они воспитывали из нас хороших людей, которые могут внести в этот мир хоть каплю добра. Я уже поняла, что мы как-то связаны с Малфоем, как бы глупо и до невозможности тупо это не звучало. Возможно, именно поэтому он допытывался до меня и доставал — потому что помнит всё, что было в прошлом. От него и его слов я плакала очень много раз и не понимала, что он ко мне прикопался. Возможно, его доставучесть была не только исключительно ради веселья, но, возможно, и из-за более скрытого смысла. Возможно, именно поэтому у меня и проснулся такой к нему интерес. Потому что, наверное, на подсознательном уровне я чувствовала к нему далеко не только заинтересованность. У меня, считай, изначально поселилась в душе капля привязанности, которую я сначала и не могла толком никак понять. Всё это звучит до максимума глупо. Так, будто я действительно попала на фильм, и сейчас идут съёмки определённой сцены. Будто я — лишь персонаж на картинке, в роль которого вжилась. Шок и изумление, весь спектр, словно опасный смерч, сносящий всё и вся, растекается по каждой клеточке организма. Я и не замечаю, как тихо опускаюсь вниз, облокачиваясь спиной о кожицу ствола, не сводя пристального взгляда в одну точку. Руки невольно начинают дрожать. Сейчас-то я понимаю, что моя жизнь содержит не одну лишь глупость с моей стороны, дерьмо, которое словно засасывает меня в свою бездну каждый божий раз, но и тайны, которые рано или поздно становятся явными. Я зарываюсь пятернёй в волосы, глубоко дыша. Но каждого сделанного мною вдоха предельно не хватает, чтобы полностью обдать лёгкие приятной прохладой. Теперь-то я не ощущаю ту лёгкость и теплоту, что и вчера, после разговора со своим другом. Сейчас в моём организме растекается будто огромная противная жижа, вызывающая лёгкое головокружение и ощущение тошноты. — А что ты так за неё заступаешься, а? Тебе-то какое дело до того, называю ли я её сукой или нет? — цедит он, не продолжая злорадно ухмыляться. — Не твоего ума дело, Флинт. Мы пришли поговорить о твоей подстроенной доброжелательности в её сторону и твоих дальнейших мотивах, а не о том, почему я за неё заступаюсь. И действительно, от тебя буквально несёт двуличностью. Если сравнить одну твою сторону, когда ты строишь из себя паиньку рядом с ней и какова твоя сторона сейчас передо мной, то это совершенно два разных человека. И действительно, вновь спрашиваю себя о его поведении. То он унижает меня, злится непонятно на что, то заступается из-за элементарного слова «сука» в мой адрес. И вновь, в очередной грёбаный раз я его не понимаю. Такое ругательство к своей персоне я как никогда заслужила. Малфой ошибается. Я заслуживаю куда большего обзывательства не только из-за прошлого, которое закрыто от меня, но и от того, что думаю только о себе, не задумываясь о дальнейших итогах моих проступков и как они скажутся на близких мне людях. Он ещё многое не знает обо мне. Понятия не имеет, какую суматоху я устроила в городке со своей «смертью». Одна только мысль, что я издевалась над кем-то не позволяет мне сохранять безмятежность и душевное равновесие, как раньше. Она сгрызает меня своими острыми клыками всю, без остатка. Кажется, моя непредсказуемая жизнь вновь выжимает из меня все соки, как половую тряпку от воды. Я сама была таким же отбросом, что и те, кто издевались надо мной. Я была такой же. И пускай я точно не такая, но раньше была, будучи ребёнком, жестокой мразью, и от этого ненависть к самой себе, горькое послевкусие после всего услышанного, звонким эхом раздаётся по мозгу. Похоже, не зря я ступила с той фоткой, похоже, не зря меня раз за разом унижали, растягивая жизненно важные ткани, а затем и рвя в клочья. Видимо, не зря на меня свалилось всё это дерьмо. Может быть, это просто карма для такого, как оказалось, не очень хорошего человека, как я? Может быть я действительно не умерла в тот злосчастный, проклятый мною, день из-за того, что моё наказание и дальше терпеть это направленное на меня судьбой бремя. Терпеть это огромное моральное наказание, которое сравнимо с танцем голыми ступнями на горящих углях. Остаётся только понять, по какой такой причине я всё это забыла. Остаётся вновь проходить через огромный лабиринт, чёрт его подери. Остаётся вновь сделать первый шаг к Малфою и добиваться от него ответа, ведь ему явно известно куда больше, чем мне. — Ты помнишь только издевательства, а я помню, что эта мразь натворила ещё, помимо них, Малфой. — Говорит Маркус предельно спокойной обманчивой интонацией, но в раскалённом, как лава, воздухе, ощущаю всю эту ненависть, которая льётся из его уст. Ненависть, которая посвящена мне. Ненависть, которая возникла после моего проступка, но я без понятия, какого именно. Оказывается, меня знают другие люди значительно лучше, чем я сама. Оказывается я ещё многое не знаю о своём детстве и прошлом. Вот почему оно закрыто от меня, словно печать. Вот почему я не могу ничего вспомнить — кто-то, видимо, стёр мне её. — И что же? — Не собираюсь говорить. Не обязан. — Отвечает Флинт, и я готова поспорить, что в этот момент он также издевательски лыбится. Да, Малфой верно подметил, что он двуличен. Действительно рядом с ним и со мной это совершенно две разных личности. Возможно, каждый из нас делится на два своих типа личности. Одна сторона медали может быть довольно-таки доброжелательной, а другая показывать совершенную противоположность. — Ладно, — отвечает Малфой, по голосу которого также слышно недоумение. Похоже, есть ещё одна деталь, которая опять-таки связана со мной и про которую знает только Маркус, — но, слушай, не обязательно держать обиду до сих пор. Я уже извинился за нас обоих, она ведь ничего не помнит. Она изменилась, она сейчас совершенно другой человек, не тот, которого я ранее знал. И я более чем уверен, она бы искренне раскаялась и попросила у тебя прощения, если бы помнила, как она тебя унижала. Но всё-таки, что же ещё она такого сделала? Неужели есть ещё что-то? — Прощения мало, Малфой. И осознания ошибки тоже, также как и твоих дебильных оправданий в сторону этой суки. Просто знай, что я всей душой ненавижу ваших предков и вас самих. Всей душой ощущаю вязкое отвращение ко всему, что связывает меня с вами обоими. Я ничего не скажу про ещё один её поступок. Говорить мне об этом больно и противно, да и это тебе ничего не даст. Тем более, я, как уже сказал, не обязан говорить тебе что-то личное, учитывая мою к тебе неприязнь. В следующий момент я слышу, как Флинт отдаляется. Я прижимаюсь к дереву ещё сильнее, чтобы он не увидел меня. Он, громко стукая ступнями ботинок, направляется в сторону входной двери и нарочито громко хлопает ею. И ровно в этот момент, пока я не успеваю подумать о чём-либо другом, раздаётся нахальный борзой голос, который я узнаю из тысячи: — Выходи оттуда, чёртова Грейнджер.