Возвращение

      Все вокруг смешивается в череду действий, шума, мельтешения перед глазами. Я все меньше замечаю происходящее вокруг. Затем начинают гаснуть и обрывочные воспоминания. Я едва понимаю происходящее и все меньше на него реагирую.       Ребята толпятся рядом. Я ощущаю на своей руке чужие дрожащие пальцы и понимаю, что рядом Диана. Где-то неподалёку мельтешат Маар и Гроза. Во мне же смешиваются физическая и душевная боль.       — Держи, он с ромашкой, — выделяется из общего фона голос Маара, на миг отвлекая внимание. — Василиса, может, тебе?..       — Иди… к черту… — выдыхаю слабо и ищу его силуэт глазами.       Парень, хмурясь, стоит за спиной Дианы. Подруга одной рукой чудом удерживает стаканчик. Ноздри задевает слабый травяной аромат. Я тщетно пытаюсь сосредоточиться на других деталях. Боль уносит моё внимание.       Нижнюю часть тела ломит все сильнее. Боль крепчает, не прекращаясь ни на секунду. На виски давит не меньше. А в голове, сменяя друг друга, бьются одни и те же терзания: «Вдруг она умрёт?», «Это все из-за меня», «Я убийца собственного ребёнка», «Я не справляюсь», «Я во всем виновата»…       Звуки все меньше тревожат внимание. Я ощущаю касания к щекам и рукам, но не разбираю, кому они принадлежат. Из меня вытекают все силы, растягивая каждую минуту на часы. Прежде у меня были силы на стоны и бессвязные речи, а теперь я лишь пытаюсь дышать в этой бесконечной боли, сводящей меня с ума.       В какой-то момент вдруг становится легче. Зудящая боль притихает, отдаваясь в каждой клеточке тела дрожью. Начинаются схватки — вроде так это называется. Снова боль, пульсирующая на мгновение и затихающая, чтобы вновь напомнить о себе.       Я дышу кое-как, давясь слабыми стонами и слезами. Ослабевшие пальцы хватаются за ткань, за чужие ладони, одежду. Мне хочется скорее уснуть или умереть, чтобы ничего не ощущать. Просто закрыть глаза, провалиться в темноту, пустоту…       Полосы света несутся перед глазами, вытягивая меня, отвлекая. Снова свет, снова шум и суета вокруг. Смутные образы лиц и голоса. Один голос особенно настойчив, бьётся о мою голову, въедается в мозг. Он становится громче, и мою руку вдруг крепко сжимают, назойливо требуя внимания. Я что-то пыхчу в ответ, отмахиваюсь, но пальцы снова сжимают.       — Ну же, давай ещё немножко. Помоги своему ребёночку. Давай, дыши со мной, слушай мой голос…       Смысл доходит медленно. Я хватаюсь за отдельные слова, вслушиваюсь. Голос диктует действия, и я, старательно ловя каждое слово, делаю, как мне говорят. Тело едва слушается, полностью утомленное бесконечными часами боли. Я настойчиво дышу, вдруг находя контроль над своим телом. В голове немного проясняется. Я из последних сил тужусь и дышу, повторяя раз за разом. В полном мареве боли и усталости вдруг чувствую лёгкую эйфорию. Я могу… я не никчемна… я могу!..       Тонкий писк едва нарушает общую суматоху, быстро затихая. Я хвастаюсь было за звук, надеясь выбраться из пелены, не безуспешно теряюсь. Опять прислушиваюсь к словам. После краткой надежды вновь угасаю. Ещё пытаюсь контролировать себя, цеплясь пальцами за все подряд, но теряю последние силы.

***

      Покой приносит полное блаженство. Словно пробуя его на вкус, принюхиваюсь, прислушиваюсь к свои ощущениям. Щека приятно лежит на ароматной ткани. Я трусь об неё лицом и улыбаюсь. Перекладываю руки, чтобы вновь потревожить кожу приятными касаниями.       Тело кажется ватным. Все ещё не открывая глаз, шевелю пальцами на ногах и руках, двигаю ступнями. Сонно шарю ладонями по своему телу, желая по привычке накрыть живот. Пальцы нащупивают лишь мягкое нечто за слоем ткани. Это вынуждает меня открыть глаза.       Приятный полумрак на миг успокаивает меня. За плотной шторой сумрак. Пальцы снова ощупывают живот. Я с тревогой приподнимаюсь на локтях и смотрю на нижнюю часть тела. Беременного животика нет.       Осознание прокрадывается в мозг медленнее судорожных движений. Я шустро отодвигаю одеяло и так же лихорадочно задираю на себе сорочку. От вида выпирающего живота становится тошно. Я так же быстро прикрываюсь и жмурюсь, будто это поможет мне стать стройной и подтянутой как раньше.       Беспокойство внутри не унимается. Я осматриваю пространство тонущее в полумраке палаты. Примечаю у противоположной стены мужскую фигуру. Дергаюсь вначале в волнении, но, приглядевшись, узнаю отца. Он спит, судя по всему, вытянув длинные ноги до больничной койки. Вокруг несколько стульев. За зашторенным окошком тусклое свечение коридорных ламп. Малышки нигде нет и это нервирует меня.       Я лихорадочно вспоминаю все, что было… вчера? Сегодня? Кажется, я мучилась бесконечно долго. Где моя девочка? Что с ней?       Паника сжимает горло. Хочу закричать, хотя бы сказать что-то, но не могу. Тогда пробую снять с постели вялое тело. Шум в дверях отвлекает, концентрирует на себе все моё внимание. Глухо хлюпает упущенный стаканчик, женский крик обрывается, едва зазвучав. В дверях застывают Диана, Лисса и бабушка. Я смотрю на них в удивлении и отчаянии. Где моя девочка? Её… забрали?       — Василиса… — шепчет едва слышно Диана и первой делает шаг ко мне.       — Девочка моя!.. — Лисса, ожив, бросается ко мне.       За доли секунды я попадаю в её крепкие объятия. Меня накрывает тонким ароматом жасмина, рыжие пряди щекочут лицо. Она отпускает меня лишь для того, чтобы взять в ладони лицо, и осыпает меня пылкими поцелуями. Я слишком ошарашена происходящим. Смотрю на неё, ищу глазами Диану, бабушку. Они проходят в палату. Подруга замирает у кровати и, хватаясь пальцами за халат, осматривает меня. Бабушка наводит порядок у двери, убирая оброненный стакан и разлитую жидкость. Даже от кресла слышится возня и буквально в следующее мгновение над нами с мамой нависает отец, непривычно расстрепанный и выжатый как лимон.       — Где она? — поспешно лепечу я, мельком заглядывая в лицо каждому.       — Она?.. — непонимающе шепчет мама, путаясь пальцами в моих волосах. — Ах!.. Все хорошо…       — Девочка под наблюдением врачей, — успокаивающим тоном говорит бабушка, присаживаясь рядом на кровать. — Родилась раньше времени, маленькая, ещё не окрепшая, так что пока будет подрастать здесь.       Я прикрываю глаза и опускаю голову, прикусываю губу, сдерживая первые всхлипы. Это все из-за меня. Я навредила ей. Она едва не погибла из-за меня.       Отвлекая, меня затрагивают со всех сторон. Тянут в объятия, гладят по голове и спине, мягко стискивают ладони. Ласка вызывает слабость, вытягивает непозволительные слезы. Я не достойна сочувствия и утешения, но получаю сполна.       — Мне нужно… — неловко отстраняясь ото всех, бормочу я поспешно.       — Конечно. Тебе нужна помощь? — сразу откликается Лисса.       — Я проведу, — твердым тоном прерывает её отец.       Отстраняя от меня кокон женских рук, он тянет меня на ноги. Я не успеваю и секунды простоять, как отец вдруг наклоняется и осторожно берет меня на руки.       — Аккуратнее, ты сам едва стоишь на ногах, — с непривычной торопливостью замечает ему бабушка и сама поднимается с постели.       Он отмахивается от её слов, небрежно тряхнув головой. Делает первые шаги. Я замирают, сжимаюсь в его руках. Мир вокруг, кажется, переворачивается. В небольшой ванной комнате отец опускает меня на ноги. Действует с той же бережливостью, придерживает меня за талию и оценивает, смогу ли я сама стоять на ногах. Но я едва дышу и изумленно смотрю на него, пораженная лаской, которой он никогда меня не одаривал.       — Нужна моя помощь? Я могу побыть рядом, на всякий случай.       Диана прислоняется к дверному косяку и смотрит только на меня. Я слабо качаю головой и вяло улыбаюсь. Подруга не спешит уходить, давая мне возможность передумать.       Оставшись один на один с собой, закрываюсь ото всех стеклом душевой кабины и шумом воды. Опускаюсь на пол, морально не способная стоять на ногах. Прикрываю глаза и подставляю лицо под водные брызги. Меня начинает потряхивать, но едва ли от холода.       Я смутно помню все, что было после похода в магазин. Эти часы жизни вязнут в глубинах памяти, лишь от части тревожа моё сознание. Я не могу найти себе места из-за произошедшего. Смутные воспоминания дают надежду, что все это — странный сон, кошмар. Я снова трогаю свой живот и убеждаюсь в обратном. Но не могу поверить, что стала матерью…       Я смогу увидеть свою девочку, взять её на руки. Она наверняка совсем крохотная и очень хрупкая. Мне уже не терпится встретиться с ней, коснуться её.       В палату возвращаюсь более свежей, в здравом сознании. Все вокруг пока кажется нереальным, но я готова примириться с действительностью. В палате пусто. Но на прикроватной тумбе два букета: большой и поменьше. Не помню, были ли они здесь, когда я проснулась. Цветы мне кажутся такими же необычными, как и внезапная отцовская ласка. Лишь раз мне дарили цветы — Лешка на день рождения — соревнования не в счет.       За дверью замирают шаги, отвлекая меня. В палату входят родители. Мама открывает дверь, пропуская вперёд отца с подносом. Он выглядит заметно свежее. Уже ничто в его гладко выбритом лице и причесанных волосах не говорит о бессонной ночи.       — Позавтракай. Тебе нужно восстановить силы после родов.       Отец опускает поднос на тумбу и строго смотрит на меня. Мама тем временем суетливо устраивает подушки на кровати, помогая мне сесть. Я неловко подчинаюсь, тайком поглядывая на обоих.       Не успеваю взять в рот ложку каши, как в дверях возникают Диана, Маар и Гроза. Последние выглядят особенно пришибленными, глядят на меня во все глаза и широко улыбаются. Я сама невольно улыбаюсь, глядя на их лица. Несдержанно хихикаю. Друзья молчаливо рассаживаются на кровати. Маар сразу берется за свою камеру.       — Фото на память? — предлагает он шутливо.       — Не с ложкой же во рту, — бурчит бабушка, замерев в дверях. — Расселись вокруг как голуби. Дайте Василисе спокойно поесть.       Маар сникает под её строгим взглядом. Я все же улыбаюсь ему, подбадривая. Парень тут же веселеет и начинает возиться с камерой, хитро поглядывая на меня. Не сомневаюсь: тайком делает несколько снимков.       Пока завтракаю, все вокруг разговаривают. Гроза и Маар вполголаса обсуждают пропущенный фильм, родители и бабушка говорят о чем-то серьёзном. Я прислушиваюсь к последним, пытаясь уловить их слова. Судя по задумчивому лицу Дианы, она занята тем же.       Внутреннее напряжение слабее рядом с друзьями и… семьёй. Они все, независимо от моих чувств к ним, наполняют воздух теплом. Я иначе смотрю на маму, часто кидающую на меня взгляды. При виде меня волнение на красивом лице сменяет слабая улыбка. Иначе смотрю на отца, хмурого и сосредоточенногой, но почему-то решившего проявить ко мне ласку. Понимаю, что каждому присутствующему здесь небезразлична.       После завтрака меня осматривает доктор. Покой и тепло, принесенные близкими, быстро рассеивается при его появлении. Я вспоминаю о реальности. Взволнованно даю себя осматривать и неловко спрашиваю о тревожащих моментах. Кружусь вокруг разговора о моей девочке, боясь услышать что-то страшное.       — Вес и рост маленькие — для вашего срока соответствующие. Дышит кое-как сама. Состояние тяжёлое, как и у всех недоношенный детей, — скороговоркой отвечает врач.       — А я могу… увидеть?.. — слова застряют в горле, даются мне с большим трудом.       — Конечно. Замечание не медицинское, но присутствие матери благотворно сказывается на таких малышах. Ей сейчас как никогда нужна поддержка.       Я торопливо киваю, кусая губы. С готовностью поднимаюсь с постели. Мне нетерпится увидеть свою малышку.       С каждым шагом мои намерения становятся слабее. Волнение и страх перед действительностью замедляют шаги, неприятно скручивают внутренности. Медсестра не спешит, заметив моё состояние, терпеливо идёт рядом. От стыда не могу смотреть в её сторону, вообще смотреть куда либо, только себе под ноги.       Наконец меня проводят к одному из кювезов. Страх окончательно пережимает горло. Пальцы дрожат. Я не слушаю доктора и его наставления, только ищу в себе силы открыть глаза.       Она кажется совсем крохотной. Худенькая, вся в трубках, помогающих удерживать жизнь. У меня вышибает последний воздух при виде её тельца с согнутыми ручками и ножками, сжатыми кулачками. Я смотрю на неё, словно зачарованная, снова и снова осматриваю тонкие ручки и ножки. Прислоняю ладонь к стенке инкубатора в несбыточной попытке коснуться её. Вспоминаю, как ещё пару дней назад эти кулачки и крохотные ступни пинались, живо отвечали на мои прикосновения. Мне не верится, что я вижу её, вижу по-настоящему.       Невольно опускаюсь на колени, на один уровень с моей хрупкой, беззащитной девочкой.       — Извини, что не уберегла тебя, — бормочу едва слышно и теперь прислоняю к прозрачной стенке лоб. — Но мы справимся, правда? Я буду рядом и больше не ошибусь… постараюсь не ошибиться.       Бессвязные слова продолжают срываться с губ, унося меня в недавнее прошлое. Мне становится спокойнее, хоть я по-прежнему тяну пальцы к животу, видя перед собой свою кроху. Она все ещё кажется мне миражом. Может, я поверю во все, когда возьму её на руки, трону губами маленький лобик, щёчки, носик.       Вслух, как и прежде, начинаю представлять будущее. Как буду держать её у своего сердца, рассказывать что-нибудь, читать сказки. Обещаю вскоре вернуться с книгой и немного почитать. Я хочу дать ей все, что у меня есть и постараться подарить то, чего была лишена. Она заслуживает этого. Мой крохотный бутончик, самый нежный и хрупкий. Такой уязвимый, что мне отчасти страшно коснуться её, задеть неосторожным дыханием.

***

      Привыкаю ко всему медленно, но все больше осознаю новую действительность. Первый день кажется туманным, хоть и начинаю активно вникать, что мне нужно делать. Больше запоминается разговор с родителями.       Они ожидают моего возвращения в палату вместе с бабушкой. Друзей не видно: они наверняка где-то отсиживаются по настоятельной просьбе.       — Как она? Как ты себя чувствуешь? — первым делом спрашивает мама, вместе со мной присаживаясь на кровать.       — В норме для своего состояния, — неловко отвечаю я и взглядываю на неё.       — Василиса, тебе стоит решить, что делать дальше, — негромко начинает отец, прерывая отстраненные разговоры.       Я вздрагиваю от его голоса, хоть он и непривычно мягок. Растерянно смотрю на него, на бабушку. Внутри опять все сжимается, до тошноты. Осторожно выдыхаю и прикрываю глаза. Представляю свою кроху, так сильно нуждающуюся в заботе и ласке. А я уже успела ей навредить. Но хочу исправится.       — Я… я хочу её оставить, — шепчу сдавленно и опять поднимаю взгляд на отца и бабушку. — Можно?..       — Василиса, ребёнок — не котенок и не щенок, не игрушка. Это большая ответственность. Ты сама ещё ребёнок. С тебя хватило и того, что ты допустила беременность, чуть не погибла и едва не угробила ребёнка.       — Сбавь обороты, Нортон! Василисе и так непросто. Не смей давить на нее: она всего лишь подросток, за которым ты не уследил…       — Пока её мать занималась своей жизнью. Не надо перекладывать её вину, Лисса. Ей стоило знать, чем все заканчивается…       — Знать от тебя, Нортон!..       — Умолкните оба, — внушительно перекрывает их голоса бабушка. — Если вы не заметили, наша маленькая девочка уже стала матерью. А вы оба — обрели внучку. Про себя промолчу…       Она вздыхает, на миг поднимая глаза к потолку. Родители угрюмо глядят друг на друга, одинаково пришибленные, будто на голову камень свалился. Бабушка подходит ближе ко мне, присаживается рядом и берет мою кисть в свои ладони.       — По части ответственности твой отец прав, дорогая. Ты совсем ещё юная, не знаешь жизни. Альтруизм может сыграть с тобой злую шутку — думай над ситуацией трезво. Что ты будешь делать с учебой? Как будешь воспитывать девочку, ухаживать за ней? Чего ты хочешь от жизни? Как видишь своё будущее? Ответь себе на эти вопросы, прежде чем скажешь твердое «да» или «нет».       — Ей ты тоже самое втирала? — качнув головой в сторону Лиссы, осведомляется отец.       — Что за словечки, Нортон? — хмыкает бабушка, иронично изгибая брови.       Он хмыкает в ответ и бросает яростный взгляд на маму. Такой, словно все эти годы ненависть в его душе ничуть не остыла. Лисса сама гневно суживает глаза и отворачивается к окну. Отец мрачно фыркает.       — Не нужно идти на поводу взыгравшей совести, Василиса, — замечает он, продолжая сверлить взглядом затылок Лиссы.       — Ты сам со своей совестью недавно познакомился, — рассерженно шипит она.       Бабушка быстро выставляет за дверь обоих родителей. Сама тоже уходит, кивнув мне. Но провалиться в свои мысли не успеваю: возвращаются ребята и отвлекают меня сторонними разговорами. По видеосвязи звонят Дейла и Лешка, такие же пораженные произошедшим. В кругу друзей мне кажется, что все моё пребывание в больнице — результат гриппа или вырезанного аппендицита.

***

      Начинаются дни затяжного пребывания в больнице. Первое время больничные стены давят, провоцируют сплошные размышления о моей вине и о возможном исправлении. Немногим спокойнее я себя чувствую рядом с малышкой. Хоть она слаба и беззащитна, видя её, мне становится лучше. Я стараюсь бывать у неё как можно чаще.       Несмотря на конфликты, родители сообща обустраивают мой быт в палате. Семья пока не воспринимает всерьёз моего настроя, вселяя сомнения и в меня. Но все же мама привозит детскую книжку, а через пару дней, вечером, предлагает вместе спеть колыбельную. Отец и бабушка налаживают возможность обучения и встречи с психологом. Я при первой же возможности сообщаю о своём намерении Ирине Анатольевне и мы вдвоём рассматриваем проблему.       К моему удивлению, доктора разрешают брать малышку на руки. На следующий день после родов мне говорят об этом.       Во мне слишком много волнения. Видя мои трясущиеся руки, медсестра тихо подсказывает, как взять малышку. Она буквально невесомая и действительно хрупкая. Я осторожно прижимаю её к груди и закрываю ладонью от света и шума.       Меня устраивают в кресле. Малышку прикладывают к груди и подают одеяльце. Я с трепетом укрываю её тканью и собственными руками. Держусь прямо, привыкая к ощущению её кожи на моей коже, к лёгкому давлению веса на грудь. Она так удобно и естественно устраивается, будто все так и должно быть. Слегка хмурится и тянется носиком к груди, поворачивая головку.       Я разглядываю её целую вечность, молча, едва дыша. Осторожно вожу пальцем по тёмным бровкам и крохотному носику, нежным щечкам и маленьким губкам. Осторожно касаюсь губами лобика и вдыхаю её запах. На языке крутится много слов, но я боюсь говорить: одно слово может вылиться слезами, а я не хочу тревожить кроху рыданиями. Поэтому все выражаю касаниями, ласково поглаживая ручки и ножки, головку.       Привыкнув к малышке, смелею. Приношу обещанную книгу и читаю, неловко напеваю выученную колыбельную, шепчу ей про наши планы.       Немного прихожу в себя и провожу время с ребятами в кофетерии, выхожу с ними на прогулки. Они все относятся ко мне бережно, будто я сама недоношенная кроха. Я стараюсь принимать их заботу, привыкаю к ней. Друзья все время носят свежие новости, истории, отвлекают меня внешним миром.       Моя жизнь в больнице будто разделяется на прежнюю — полную волнений и терзаний, и новую — спокойную и понятную. Меня все ещё тянет в мир друзей, юности и беззаботности, свободы, но мир рядом с моей малышкой кажется не менее важным и привлекательным.       Через две недели, переговорив и пережив немало однообразных конфликтов, родители и бабушка принимают моё решение. Они снова сообща берутся помогать мне с документами и покупкой вещей. Мама и бабушка поочереди предлагают варианты детской мебели, одежды и игрушек на маркетплейсах. Прежний стыд отступает и я с нескрываемой радостью смотрю и выбираю все для своей крохи. Приходит время для новых семейных дискуссий — имени для моей малышки.       Учёба отвлекает от материнства, даёт вспоминать о себе. Рядом со своей крохой я забываю про свое личное будущее, карьерные возможности. Задания и дистанционные уроки бодрят, вносят разнообразие в мои размышления. Несмотря на все увеличивающееся внимание к малышке, я только крепче цепляюсь за возможность учиться. Работа с психологом и здесь помогает обойти острый угол в виде выбора жизни Лиссы. Я отчётливо понимаю, что моей девочке нужна не только ласка и забота, но и крепко стоящая на ногах мама, которая обеспечит стабильность. Пусть не в первые годы жизни, но потом.       Моя малютка идёт на поправку плавно, постепенно крепчает. Мой страх навредить ей немного угасает. Я все увереннее держу её на руках и с радостью отмечаю, как она подрастает. В один из вечеров, когда мне привозят кроху, наведывается мама.       К этому времени моя Аврора становится более независимой от постоянной медицинской помощи. Я как раз укладываю её для кормления, куда смелее, чем три недели назад. Шум в дверях вызывает дрожь. Я осторожно прижимаю кроху к себе и прикрываю ладонью головку, уберегая от шума. Лисса проходит в палату на носочках.       — Кормишь? — глянув на малютку, шепчет она и улыбается. — Я ненадолго, если ты не против.       Я качаю головой и перевожу все свое внимание на Аврору. Она прижавшись губками к соску, поглядывает на меня своими большими голубыми глазками. Мама тихо устраивается на стуле рядом с нами.       — Я горжусь тобой, милая, — шепчет она вдруг, тронув меня за плечо. — Ты так хорошо совмещаешь учёбу и заботу об Авроре. Я… я боялась, что из-за нас с Нортоном в тебе не будет ласки… Я лишила тебя материнского тепла, но ты… ты очень нежная девочка, я вижу это.       — Всё только начинается. К тому же, я даю ей то, чего у самой почти не было.       Мягко сжав её кулачок, целую тонкие пальчики, неожиданно крепко держащие мой палец. Не смотрю на маму, хоть и ощущаю её взгляд на себе. От прежних боли, гнева и обид остаётся лишь тоска и желание оградить мою дочь от похожего детства.       — Ты права, сейчас только начало, но… Ты не оставила нашу Аврору, когда она родилась, хрупкая, зависимая от докторов.       — Ты поступила бы со мной иначе? — теперь я поворачиваюсь к ней.       Наши лица, почти идентичные, сейчас похожи и эмоциями. На её щеках я вижу те же слезы, что ощущаю на собственной коже. Мама трясущимися пальцами касается моей щеки и робко стирает слезы.       — Нет. Возможно, я бы и не смогла тебя оставить. Такие события очень связывают.       Я спешу отвернуться, ускользнув от её ласки. Держа у сердца собственную дочь, ещё больше не понимаю, как можно оставить родного ребёнка. Впрочем, я тоже думала об этом, всерьёз собиралась… Теперь крепче сжимаю свою кроху в прежнем страхе потерять её.       — Уверена, ты станешь более лучшей матерью, чем я.       — У тебя от мамы только название. Было, по крайней мере, большую часть моей жизни. Извини, но это факт.       — Факт, не спорю. Я осознаю это как никогда ясно, глядя на вас обеих.       Я лишь вздыхаю и качаю головой. На самый главный вопрос у неё едва ли найдётся ответ. Несмотря на боль и непонимание, я принимаю её поступок. Она сделала это, уже давно. Пожалела, раскаялась, пытается вернуть упущенное. Я сочувствую ей и не могу не испытывать жалости. Во мне слишком много противоречивых чувств к ней, которые, возможно, никогда не отпустят меня.