Возвращение

      Ласковые лучи мягко пробиваются сквозь теневую штору, озаряют уютный полумрак комнаты. Аврора привычно возится под боком, пряча личико от света. Я же, не желая шевелиться, смотрю на зашторенное окно. Отчего-то ярко вспоминаю то утро, когда проснулась рядом с Фэшем.       Прогнал бы он меня тогда или же… Может, я сама все испортила? Впрочем, Диана права — если бы я была ему нужна, он связался бы со мной, нашёл способ, возможность… Но ведь он и пытался через Диану…       — Мамочка, давай кушать пойдём, — шепчет Аврора, таки отнимая голову от подушки.       Темные волосы путаются, кое-где пушатся или выделяются волнистой прядкой. Я улыбаюсь, тяну дочь в объятия и целую в макушку, в крохотный носик, бархатную щёчку. Аврора хихикает, сама тянется губками к моему лицу, маленькими пальчиками неумело щекочет ребра. Подыгрывая ей, смеюсь и слабо уворачиваюсь, приводя малютку в восторг.       Впереди для нас обеих трудные дни адаптации к новому месту, режиму. Не знаю, скоро ли будет возможность вот так вот поваляться в кровати, наслаждаясь свободой, давая себе ещё и ещё время на то, чтобы начать день. Стоит насладиться этим мгновением.       Вещи собраны, все готово к отъезду в аэропорт. Но я снова и снова окидываю взглядом комнату. Прошедшие дни полны впечатлений, запомнятся надолго, но сейчас кажется, что можно было дольше полежать на пляже или поплескаться в море, провести вечер на прогулке у моря или в парке, засидеться всей компанией вместе с Авророй за настольными играми… Наверное, мне просто страшно сделать первый шаг. Как когда-то в прошлом. Я боюсь и сама себя придерживаю на месте. Но мне стоит пересилить себя, сделать этот шаг.       В аэропорту прощаемся долго. Договариваемся о девичнике с Дианой и Грезой, пока мальчишки переговариваются о своём. Думаем, когда сможем встретиться все вместе. Лешка первым уводит Грозу, Маар же присаживается на кресло рядом с задремавшей Авророй. Он специально оставляет нас с Дианой одних.       — Заедешь к нам в пятницу или в субботу? Вместе с Авророй, — сразу предлагает подруга.       — Конечно. Может, даже раньше. Я позвоню на неделе.       — Обязательно. Хочу узнать, как ты обустроишься на новой работе.       Я натянуто улыбаюсь. Диана замечает это, наверняка видит по глазам волнение. Не спрашивает, только мягко стискивает кисть в знак поддержки. Я же сглатываю ком, что так давит в горле. В один миг хочу сказать, но прикусываю язык. Не решаюсь вслух признаться ей в своей затее, хоть уже осуществила её наполовину.       Прежде, чем окончательно разъехаться, ребята провожают меня. Долго обнимают на прощание. Маар тоже зовёт в гости, и я смеюсь, мол, уже занята в этот вечер его супругой.       Когда сажусь в машину, мамины глаза сразу ловят мой взгляд в зеркале заднего вида. Она отчего-то решает встретить меня сама, хотя это обязанность Эрна. Я все так же натянуто улыбаюсь и откидываюсь на спинку сидения, прячась от её взгляда насколько это возможно. Смотрю на Аврору, которая так утомляется полётом, что снова засыпает за считанные минуты. Кажется, она толком и не просыпается, когда Маар и Диана обнимают её на прощание.       — Может, переночуете у нас? Останетесь на неделю-две? Пока квартира не выветрилась после ремонта, — негромко, оберегая сон внучки, спрашивает мама.       — Я хочу начать жить в своём доме, с этой ночи, — качаю я головой. — Иначе все время буду бегать от проблем, ожидая для решения лучших времен.       — Ты и так сделала многое для своей короткой жизни. Не стоит ли дать себе отдых?       — Я только что из отпуска.       — Я не о том, Василиса.       — А я о том.       Мой шёпот звучит горько. Не оттого, что лгу, а оттого, что… Оттого, что сейчас я не могу дышать спокойно, пока не решу проблему. Буду выбиваться из сил, биться головой об стену, если попаду в тупик, но не смогу закрыть глаза и выдохнуть, позволить себе отстраниться от проблемы на долгое время. Мне попросту не будет покоя.       Мама больше не тревожит меня разговорами. И не думает перечить: подвозит к подъезду моего нового дома. Нам приходится нелегко с сумками.       — Только для этого стоило встретить Эрну, — бормочу я, помогая маме достать чемодан из багажника.       — Стоило, но я хотела поговорить с тобой. Но, наверное, не лучшее время. Извини за неудобства.       В её интонациях слышится до боли знакомое смущение. Эту неловкость я чувствую в себе каждый раз, видя родителей рядом. Неужели и мама чувствует себя чужой рядом со мной? Впрочем, не удивительно. Мы и остаётся чужими, несмотря на примирение и частый семейный досуг. Мы никогда не станем друг для друга теми матерью и дочкой, какими могли бы быть, расти я рядом с ней. И каждый раз, осознавая её чуждость мне, я хочу крепче прижать к груди Аврору и никогда не отпускать её, не позволять ей жить отдельно от меня.       Аврора немного замедляет нас. Она не просится на руки, успев отвыкнуть от этого, но спросонья едва перебирает ножками. В лифте я присаживаюсь на корточки и маню её к себе, даю опереться на себя и мягко обнимаю. Она с готовностью обмякает в моих руках, давя на меня своим весом. Мама неожиданно опускается рядом, слабо улыбается мне. В её уставших глазах читается гордость и любовь.       — Не перестаю удивляться, как у такой отвратительной матери вырасла такая заботливая и нежная дочь, — одними губами произносит она.       — Для Мирона ты хорошая мама. А для меня… Мы уже много раз обсуждали это, — Я качаю головой и мягко сжимаю её пальцы.       На лестничной клетке вновь мешкаем.       — Укладывай пока Аврору, а я разберусь с вещами, — отсылает меня мама.       Я веду дочь умываться, пока мама возится с багажом. С дороги остаётся, что перекусить, но на завтрак наверняка ничего не будет. И, пока Аврора вяло умывается, я лихорадочно придумываю план действий. Принимаю серьёзный просчёт в своём беге к новой жизни. Все-таки я слишком часто думаю о себе и забываю позаботиться о благополучии Авроры.       — Будете ужинать? — тихо постучавшись, спрашивает мама из-за двери.       Аврора утомленно мычит и тянется за зубной щёткой. Я невольно улыбаюсь её действиям.       — Нет, спасибо.       — Тогда я уложу Аврору, а ты в душ, хорошо?       Глянув на дочь, выскальзываю за дверь. Не хочу при ней вступать в возможный спор.       — Да, спасибо. Постели в моей комнате.       — Василиса…       — Ей непривычно будет, я знаю.       — Она взрослая девочка. Дай ей шанс адаптироваться. Если ей вдруг станет страшно, она придёт к тебе.       — Или напугается ещё больше в незнакомом месте, ночью… Нет, лучше со мной.       — Ты сильно её опекаешь. Она уже не та хрупкая девочка, которая не могла дышать без аппаратов. Тебе нужно учиться отпускать её.       — Но не сейчас, не в такой момент.       Мама вздыхает, но кивает, принимает моё мнение. Но её слова будят во мне застарелую тревогу. Действительно ли я так сильно опекаю Аврору? Но ведь я могу оставлять её на время, она ходит в детский сад… Я просто стараюсь минимизировать для неё дискомфорт. Разве это свыше нормы? Разве я не поступаю так, как должна поступать любая любящая мать?       Первые дни даются непросто, но вечера приносят неизменное чувство удовлетворения. Каждый день выходя на работу, проживаю час за часом в остром напряжении. Ранними утрами ищу покой в разминках и неспешных подготовках к рабочему дню; вечерами занимаю себя домашними делами. Аврора рядом, как и прежде в Москве: вместе со мной разминается, помогает с завтраками, а вечерами с уборкой и готовкой, вовлекает меня в задания из детского сада, чтение, игры. Она все так же служит для меня островком покоя и неиссякаемой силы.       Я ищу встреч, надеюсь хоть на одну и жутко боюсь. Стараюсь занять себя работой, знакомством с коллективом, но ожидание лезет иглами под кожу, скручивает живот, передавливает горло. На третий день работы я жалею, что пошла на поводу своей слабости.       Я намеренно устраиваюсь в компанию его отца. И теперь дискомфорт изводит меня, все больше лишая духовных сил. Как будто бы кто-то пробивает мне грудную клетку, и все мои радостные эмоции и чувства утекают в эту брешь. Все, что я так упорно в себе взращивала, восстанавливала, рушится и острыми краями впивается в душу. Я всерьёз задумываюсь об увольнении.       В обеденный перерыв тороплюсь выйти на свежий воздух, купить кофе и пройтись по улице. В нетерпении жму на кнопку лифта. В считанные секунды створки распахиваются перед носом, будто лифт только меня и ждал. Спешно вхожу и зажимаю кнопку первого этажа, следом поторапливаю лифт, закрывая створки. Выдыхаю, прислоняясь к стене. Только сейчас оглядываюсь.       Тело сковывает на миг, дыхание перехватывает. Но я не могу отвести взгляда от голубых… нежно-голубых глаз. Он в открытую рассматривает меня, упорно возвращаясь взглядом к моему лицу, глазам. Лифт вдруг замирает, и моё сердце вслед за ним. Я в смятении смотрю на створки — бежать или остаться, задержать его?       — Даже не поздороваешься, Огнева? Где семейные хваленные манеры? — с такой знакомой усмешкой спрашивает Фэш, но голос звучит горько и глухо, отчего-то угрожающе.       — Мы особенно близки для приветствий через столько лет? — бездумно, защищаясь, выдаю я.       Его взгляд темнеет, скулы и линия челюсти выделяется грубее, внушительнее. Но он не двигается с места, только внимательно смотрит на меня.       — А не были? — сквозь зубы рычит он, выделяя каждое слово.       Взволнованно сглотнув, вскидываю подбородок. В памяти вспыхивают мгновения той ночи.       — Ты всегда унижал и дразнил меня. Это было всего лишь издевкой.       — Ты сбежала, — будто не услышав меня, выговаривает Драгоций. — Игнорировала меня, избегала. Это было издевкой.       — Как будто бы ты искал возможности для встреч! — вскрикиваю я, полоснув его острым взглядом.       — Искал. Не помнишь букет на следующий день?.. Ты попросту решила отомстить.       — Какой букет? Не нужно снова выставлять меня дурой!       — Зачем выставлять, когда ты дура и есть.       Слова, как хлесткий удар, снова вышибают воздух из груди. Драгоций отступает, в раздражении жмёт на кнопки, и лифт оживает. Не успевают створки распахнуться, он уходит. Я смотрю ему вслед, пока лифт не начинает закрываться.

Конец POV Василиса

POV Фэш

      Её глаза, улыбка, черты лица, голос, когда-то врезавшиеся в память намертво, успевают за годы выветреться, стереться. Но, стоит мне увидеть миловидное лицо в обрамлении медных волос, под рёбрами болезненно тянет. Я узнаю её сразу. Моментально останавливаю лифт. Едва дыша, вглядываюсь в черты лица, потерявшие былую округлость, мягкость, пытаюсь словить её взгляд, вновь посмотреть в глубокие синие глаза.       Василиса поднимает взгляд на меня, замирает. Миг рассматривает меня и мечется взглядом к створкам лифта, снова ко мне. Её смятение вызывает раздражение. Давно угасший гнев пробуждается, будто все эти годы прятался внутри. И я не сдерживаю себя.       Стараюсь задеть её каждым словом, каждой интонацией. И она, как в давние времена, распаляется следом, отвечает гневом на гнев. В ней нет вины — мои давние оправдания были ошибкой.       Я хочу схватить её, встряхнуть, пробудить в ней вину, сожаление. Хочу грубо прижать к стене и трахнуть, будто так выбью из неё чувства, подчиню. Но я сдерживаю себя, отступаю, ограничиваю себя слишком мягким для неё оскорблением.       Встреча вышибает из колеи. Я забываю о документах в своих руках, несусь на улицу. Свежий сентябрьский воздух, приятно остужает голову. Я вдыхаю глубже, закрываю глаза. Давно похороненные, забытые воспоминания теперь мечутся в голове.       Я ждал её ответа. В тот же день, всю неделю, месяц… Искал встреч, околачиваясь рядом с её домом, даже со спортивной школой. Каждый шанс на встречу ловил, но надежда с каждым разом обращалась разочарованием и гневом. Она попросту исчезла. Но мне было сложно её отпустить.       Я пытался её забыть рядом с другими девушками. Находил совсем других и совершенно похожих, наугад избавляясь от боли. Бесполезное занятие: она все равно оставалась в моей памяти ярким образом, и я каждый раз вспоминал дрожь её ресниц, приоткрытые маленькие губы, хрупкие плечи, стиснутые в смущении бедра… Каждую деталь, каждую секунду той ночи, наших школьных перепалок. Вспоминал бойкую на язык, но часто зажатую девчонку с невероятными глазами, талантливую в своем деле.       Мне потребовалось около двух лет, чтобы осознать бесполезность своих попыток и поисков встреч, чтобы принять её исчезновение. Учёба, спорт, работа вытеснили время на размышления, казалось бы, стерли её из моей памяти. Но, оказалось, мне хватило одного взгляда, чтобы все чувства ожили.       Теперь я в смятении. В гневе, что она появилась вновь и возникла совсем рядом; в ярости и разочаровании, что она не видит своей вины, перекидывает всю ответственность на меня, ни о чем не сожалеет. Даже на то, что у меня нет оснований, чтобы винить её, ведь мы были никем друг другу.              Работа и тренировка привычно лишают размышлений, задвигают чувства обратно. Но пустота и прохлада квартиры почему-то снова раскачивают устоявшийся покой. Я пару минут бесцельно брожу по комнатам, хватаясь то за подушку, то за зубную щётку, то за кухонный полотенец. Трель телефона отвлекает.       — Да, мам, — отвечаю утомленно, массируя пальцами переносицу.       Я умудрился пропустить её звонки, не обратил внимания на пропущенные.       — Фэш, все в порядке? — Её голос полон тревоги вместо раздражения на мою невнимательность.       — Да, просто не обратил внимания на телефон. Извини.       — Тебе стоит больше отдыхать. Когда ты был где-нибудь помимо работы и зала?       — На свадьбе Захарры и Ника, помнишь?       Мама не отвечает. Будь она передо мной, её голубые глаза смотрели бы на меня строго и спокойно, давая без слов понять свою оплошность. Я вздыхаю, трясу головой и невольно улыбаюсь.       — Я не устал, правда, — говорю ей, но как будто себе.       Неправда. Устал. Даже очень. Уже, кажется, давно.       — Поужинаешь в пятницу вечером у нас? Или давай втроём на выходные съездим на природу. Жаль, что Захарра и Ник в отъезде.       — Вряд ли они сами сожалеют. Надеюсь, за этот медовый месяц они не надумают разводиться. Я приеду в пятницу. Могу пораньше, помочь с ужином.       — Чудесно, прихвати с собой и папу, — смеётся мама.       — Только вместе с неоконченными делами.       Смеёмся и на этом прощаемся. Мама берет с меня слово, что я буду в пятницу.       Разговор заполняет звенящую тишину лишь на ничтожные минуты. Эта тишина режет по ушам. Даже плеск воды, стук ножа о доску, шипение масла на сковороде кажутся оглушительными. Я ловлю в этой пустоте каждый звук, вслушиваюсь, и не слышу ничего, кроме тишины и холода. Хватаюсь за ощущения, но пустота внутри меня будто бы все поглощает. Ужин кажется пресным, и я едва доедаю.       Поддаваясь ностальгии и меланхолии, отыскиваю давешнюю тетрадь с нотами и набросками песен. Листаю, вчитываюсь в строки, тревожившие меня лет пять назад.       Всё о ней. Каждая буква, нота. Даже пустота и тишина вокруг. Но она едва ли это чувствует. Её мысли наверняка заняты другим. Как и тогда. А я был слишком увлечён своими чувствами, чтобы понять это.       За долгое время впервые беру за гитару не для того, чтобы смахнуть пыль или сыграть в кругу друзей. Бездумно прохожусь пальцами по струнам, извлекая корявый звук. Чувства сами задают мотив. Не глядя на старые сочинения, касаюсь струн, подбираю верный аккорд.       Я очень хорошо помню синие глаза. Часто гневные, сверкающие ярко и предупреждающе. Или нежные… Полные доверия, робости, желания… Её голос, тихий и мягкий… Медные волосы, струящиеся по спине, разметанные по подушке. Тонкий аромат цветов и мёда на коже…       Она едва ли была весёлой рядом со мной. Чаще сердитой из-за моих неуместных, ядовитых шуток. И вообще, кажется, редко веселилась. Если и улыбалась, то в компании подруги и того мальчишки. Кажется, он был другом. Но, может быть, гораздо больше?       Сомнения и предположения, обдуманные сотни и тысячи раз, возникают снова, как чистый лист. Я не знаю, кто она. Не знаю мотивов её поступков, её чувств. Она приносит в мою жизнь только тревогу, гнев и смятение. Только в мечтах, откликаясь на чувства, полна тепла и покоя. Но его бесполезно искать в ней. Я это понял уже давно.       Верно, я сам все испортил, задирая её без повода. В ней ко мне остались только злость и потребность мести. Она обернула моё оружие против меня. Может, все мои терзания заслужены? И мне остаётся только мириться с ними.

***

      Мама кружит по кухне, напевая под нос весёлую мелодию. Меня будто не замечает, по-прежнему неся в тонких руках все хлопоты. Я поглядываю на неё, пожалуй, слишком медленно нарезая овощи. Стоит мне поспешить — все выйдет кривым, начнёт выскальзывать во все стороны.       — М-м… салат, наверное, оставлю на тебя, — приобняв меня за плечи, смеется мама и ласково ерошит мне волосы.       — Уверена? Я долго буду возиться, — фыркаю я, ссыпая огурец в миску.       — У тебя свой настрой: не хочу мешать.       Она целует меня в щеку, бесконечно радуясь моему приезду. Все её настроение, кажется, обязано моему присутствию. И я посматриваю на неё, восхищаясь грацией и ловкостью движений.       Глядя на маму, не могу не представлять на её месте Василису. Счастливую, беззаботную, занятую готовкой рядом со мной. В этих мечтах нет прилипшей ко мне намертво пустоты и тишины, только свет, наш смех и её тепло. Хочу быть причиной её улыбок и радости, хочу обнимать её, как можно крепче сжимать в руках, зарываться носом в шелк волос, касаться нежной кожи.       — Фэш, как у тебя с личной жизнью? — осторожно озвучивает вопрос мама, ради которого, наверняка, и затеяла встречу.       — Мам…       — Работа, учёба, увлечения — это прекрасно, милый, но я уже не помню, когда видела тебя с девушкой. Намеренно ты и вовсе не знакомил.       — Не переживай, я не гей.       — Фэш! — Она с упреком бьёт меня ладошкой по плечу. — Плохая шутка.       Фыркнув, отвожу взгляд. Мне нечего ей сказать. Я не хочу создавать отношения ради обложки, ради покоя родителей. И не вижу никого рядом с собой. Кроме неё. Василиса, как заноза, вбилась в душу, и я не могу вытолкнуть её прочь, избавиться, забыть.       — Тебя что-то тревожит, милый? — ласково спрашивает мама, вновь приобнимая меня.       Я расслабляю невольно стиснутые челюсти, выдыхаю. Не хочу сейчас плакаться ей, что-либо рассказывать о Василисе.       — Помни, что ты всегда можешь прийти домой за помощью и советом. Ко мне, к папе.       Её ладонь, как в детстве, ласково касается головы, пальцы перебирают волосы. Тепло улыбаясь сквозь слезы, мама обнимает моё лицо ладошками и мягко целует в лоб.       — Щетина уже колется, — смеётся тихо. — Все не верится, что ты у нас уже такой взрослый. Не копи в себе, Фэш, хорошо? Говори, что тревожит.       Я киваю. Искренне. Может, не сегодня, но… Когда-нибудь.       Ужин идёт за привычными разговорами о работе. Мама, поглядывая то на папу, то на меня, со смехом пытается нас отвлечь, заводит разговоры то о вариантах досуга, то о прошлых поездках, то о литературе и музыке. Папа каждый раз сопровождает её попытки улыбкой, ласково целует пальцы. Они не отпускают рук друг друга за ужином.       Дом всегда полон звуков, эмоций, запахов. Он живёт. Благодаря маме и папе, их чувствам. Пожалуй, только в моей спальне все та же поглощающая пустота. Из-за этого я готов блуждать по всему дому, но не заходить к себе. Но сегодня делаю над собой усилие, остаюсь на ночь у родителей. Меня тянет туда, где всё началось и тут же оборвалось.       До позднего вечера не оставляю родителей. Помогаю папе с уборкой со стола и посудой. Вместе с ними сижу в гостиной за чтением, разделяя редкие переговоры о прочитанном, короткий обмен мнениями.       Мне требуется пара минут, чтобы найти в себе силы нажать на ручку и открыть дверь. После той ночи я почти не ночевал в своей спальне. Теперь же она кажется мне пристанищем призраков прошлого. Моих фантазий, надежд, разочарований и ошибок, боли.       Внутри сумрачно. Шторы ещё не задернуты, и тюль свободно надувается осенним ветерком. На тумбах приглашающе горят светильники. Мама, как всегда, создаёт уют для меня.       Не закрывая окна, прохожусь по спальне. Половицы чуть скрипят под ногами, шаги тихо отражаются от стен. Прохожу мимо книжного шкафа, где книги стоят так, как когда-то их расставлял я. Взгляд цепляется за стену с постерами, за которую так долго ругалась и переживала мама, а папа тайком улыбался. Рядом фотографии, награды и модельки кораблей, за которыми мы с папой коротали порой вечера. Этот маленький островок полон добрых воспоминаний из юности.       На другой стороне кровать. Очевидица ошибок, поспешных решений и мук. Даже сейчас, спустя годы, мне хочется содрать все заботливо застеленные покрывала и простыни. Конечно, это не избавит меня от того, что уже сделано. Каждый раз, приходя сюда и глядя на кровать, я буду вспоминать её. Такую нежную и робкую, доверившуюся мне… Не знаю, кто ошибся тогда больше, но за эту ошибку я, кажется, плачу каждую минуту своей жизни.