Шах ферзю

Мишель неторопливо допила кофе, отставила крохотную чашку с толстыми стенками на такое же блюдце из сервиза. Она сидела на выкрашенном в белый балконе своей квартиры с окнами на тихую улочку; ветер доносил до нее запах шоколада, как всегда бывало по выходным, в будни пахло выпечкой. На балконе стоял стеклянный столик и два плетеных кресла, образуя идеальную симметрию, в прикрепленном к перилам закрытом дощатом ящике лежали аккуратно свернутые пледы и шерстяные носки, несколько журналов и пластмассовые магнитные шахматы. Мишель любила свою тихую размеренную жизнь, ту, которую она показывала добропорядочным соседям, преподавателям, продавцам в любимых лавках, мастеру по маникюру, парикмахеру и тем, кто считались ее подругами. Ведь девушкам положено иметь подруг — все знакомые Мишель были из приличных семей, хорошо воспитаны, красивы. Мишель не нравились некрасивые люди, и она старалась не иметь с ними дела. Мишель провела тонким пальцем по идеально чистому экрану и прочитала сообщение от Габриэля. Оно пришло еще вчера, но было уже позже десяти, а у Мишель было правило: приличные девочки не сидят ночами в социальных сетях, а спят дома, поэтому отвечала она только утром. И пускай это Габриэль, ее лучший друг, это не повод изменять своим привычкам. Мишель бросила взгляд на часы на запястье — ровно восемь, теперь пора уходить с балкона, завтрак окончен. Она поднялась, поправила салфетницу, чтобы стояла на самом центре стеклянного стола, поправила кресла и, захватив блюдце с крошками печенья и пустой чашкой, вернулась в комнату. И сразу же споткнулась об валяющиеся на полу смятые джинсы, которые упорно игнорировала по пути на балкон и о которых благополучно забыла, убедив себя, что у нее все привычно и идеально. Мишель отставила блюдце на подоконник и двумя пальцами взяла джинсы на шлейку, подняла и тихо заскулила от отвращения, понимая, что они заношены настолько, что ткань стала жесткой. По-хорошему надо швырнуть их кое-кому в нахальную морду, но этот кто-то сейчас спит в ее кровати, а эти джинсы недостойны даже ее паркета, не то что шелкового постельного белья. Мишель прямо в пижаме вышла на улицу и сердито затолкала штаны в мусорный бак, вернулась в квартиру и тщательно вымыла руки с мылом, зашла в комнату и пальцем ноги нажала на кнопку моющего пылесоса, который послушно покатил отмывать паркет от невидимых последствий. Сама Мишель несколько минут постояла в середине комнаты, сжав голову ладонями. Как всегда в подобные дни ей хотелось остаться одной на целой планете. Со стороны кровати послышался вздох. Может, убить его, пока он спит? Никто не будет искать его, кроме Габриэля. А еще можно обставить все так, будто смерть по неосторожности: например, Мишель знала, что у него мгновенно отекает горло от арахиса, причем достаточно просто рассыпать его рядом с ним. Это так просто. Жаль, нет орехов под рукой. Мишель сняла мягкие тапочки с мехом и на четвереньки опустилась на пружинистый матрас, неслышно подобралась совсем близко к спящему. Тот перевернулся на спину, откинув руку за подушку; на шее на золотой цепочке сложного плетения у него висел человеческий зуб с золотой коронкой. Мишель, вздрагивая от внутренней злости, почти нежно положила ему ладонь на подбородок, мягко провела чуть выше, закрывая рот, а потом вдруг резко надавила и зажала нос, не давая вздохнуть. Хастур дернулся, и одним ударом отправил ее на пол с постели. — Я говорил не трогать меня, когда я сплю, — хрипло со сна проговорил он и закашлялся, садясь на простыне. — Что на сей раз? Мишель вскочила на ноги. — Твои чертовы джинсы. Чтобы в моей квартире ты был чистый. Не только когда ты… именно здесь, а вообще. Купи себе на призовые стиральную машину. — Именно здесь — это в твоей постели, — уточнил Хастур, зачесывая пальцами назад взъерошенные светлые волосы. — Вообще-то штаны на полу лежали, — он спустил ноги с кровати и встал, охнув: постоянное курение и неправильный образ жизни сказывались на здоровье уже сейчас, как и старые травмы и раны. Мишель сразу же отвернулась: он был полностью обнаженным. — У тебя есть здесь одежда, — напомнила она, глядя на противоположный дом через белые занавески. — Ага. Те пидорские треники, как габриэлевские, — фыркнул Хастур, подходя к ней ближе и обнимая сзади. Мишель дернулась из его рук, но он сразу же сжал в зубах ее длинную сережку и несильно потянул. — Отпусти, — напряженным голосом сказала Мишель. — Я шебя не жержу, — отозвался Хастур, демонстративно поднимая руки, и сильнее потянул за сережку. Мишель ахнула от боли, но как только захотела снять ее, Хастур сжал ее запястье так, что громко щелкнул сустав. — Отвернись, от тебя твоим дымом воняет, — скривилась Мишель, больше не делая никаких попыток вырваться. — Опиши запах, — Хастур демонстративно выплюнул длинную цепочку с бриллиантом и удобно положил подбородок на плечо Мишель. — Горький, — сразу же сказала она, зажмуриваясь. — И горячий, душный. — Как что? — тихо спросил Хастур, медленно проводя шершавыми ладонями по ее талии под тонкой невесомой пижамой. Было ощущение странной влаги, опять она с головы до ног измазалась своими кремами. Мишель была помешана на запахах и ощущении гладкости, поэтому Хастуру доставляло особое удовольствие курить на холоде до потрескавшейся кожи сразу перед тем, как оказаться с ней в постели. — Как… двигатель. Внутри, — тихо сказала Мишель, отворачиваясь и закрывая глаза. — Мне нравится сравнение, — подумав, признался Хастур и развернул ее к себе. — Сама разденешься? — Да, — торопливо ответила Мишель и отошла от него на всякий случай; немногим ранее был момент, когда она сказала, что не хочет, нет настроения, и не будет она ничего делать. Хастур тогда разорвал на ней платье на спине до пояса, сдернул вниз до локтей, а потом положил ее животом на стол. Новый стол Мишель так и не купила, но научилась ловить его романтическое настроение до того, как он перейдет грань под названием «у нас все равно будет секс, хочешь ты этого или нет». — Не кури в комнате, — машинально бросила она, аккуратно убирая пижаму в шкаф на отдельную полку, где в разных стопках лежали пижамы с длинным рукавом и брюками, спальные шорты с майками и ночные рубашки. Шкаф занимал практически всю длинную стену, Хастуру там была выделена одна полка, да и на той добрую половину занимали сигаретные блоки. — Я мог бы выйти покурить на балкон, но у меня теперь нет штанов, — ответил Хастур. — Из-за тебя нет, истеричка психованная. Мишель, презрительно пожав плечами, легла под одеяло на высокую подушку, предварительно положив ее четко на середину. Хастур обошел кровать и свалился рядом, не выпуская сигарету из губ, в руке у него была пепельница. — Ты ведь не собираешься курить в постели? — возмутилась Мишель, морща нос от едкого дыма. Хастур забрался под одеяло к ней, стащил ее с подушки и лег сверху, внимательно глядя в лицо и демонстративно выдыхая дым в сторону. — Это небезопасно, — добавила Мишель уже тихо, поставив руки так, чтобы он не мог дотронуться до ее груди. Хастур упирался локтем в матрас, но все равно ей было тяжело под ним; он пока ничего не делал, только курил и молча смотрел — он всегда делал так, когда дело шло к постели. Мишель становилось не по себе, когда он начинал рассматривать ее как музейный экспонат — жадно, увлеченно, отмечая каждую деталь, но она просто пережидала эти несколько минут созерцания в полной тишине. Хастур и сам не понимал, чего каждый раз хочет разглядеть в ней, но все равно как завороженный следил за тенью от ее ресниц, как она отводит глаза в сторону и сглатывает, как немного напрягает губы. Он знал наизусть все выражения ее идеального симметричного лица — Мишель была прекраснее всего, что вообще когда-либо существовало в мире, это Хастур объективно признавал и повторял себе, гася в пепельнице окурок, что мечта находится в его руках, в его власти. Тем лучше был момент, когда он, окончательно уверив себя в нереальности и невозможности происходящего, сминал ее фарфоровые губы резким грубым поцелуем. От нее пахнет всеми цветами и фруктами сразу, у Хастура поначалу даже глаза слезились с непривычки. Кожа гладкая настолько, что она выскальзывает из его рук, но он сильнее, всегда сильнее. Мишель наконец сдалась, послушно открывая рот и запрокидывая голову, перестала упираться Хастуру в грудь, пытаясь держать его на расстоянии. Хастур мял ее тело, оставляя на ребрах и плечах следы своих жестких пальцев, ей больно, он знает — но так лучше, пусть не забывает, даже когда его нет рядом. Мишель глядела на него из-под черных пушистых ресниц, в глазах слезы, но снежная королева не позволит ни одной выкатиться на щеки. Хастур вцепился в ее бедра так, что у самого руки занемели; Мишель поддалась, сжала коленями его пояс и неожиданно нежно поцеловала в губы сама. Это их негласный знак: Хастур может ее даже ударить, оставить на ней следы укусов и синяки, но никогда не будет груб, входя в нее, когда она совсем беспомощна и не может никак ему ответить. Один раз она довела его слишком сильно, и он не сдержался, не захотел сдержаться, и после этого Мишель впервые на его памяти, свернувшись на краю кровати, беззвучно плакала от обиды и чувства бессилия. Их вражда всегда была игрой на равных, и Хастур пообещал, развернув ее к себе, что — и слушай, я не повторяю дважды — больше он так не сделает, как бы она его ни бесила, только вытри слезы, не надо плакать, Мишель. Хотя, он признавал, она и это делает невероятно красиво. Мишель расслабилась, положив теплые ладони на ребра Хастура. Она никогда не признается никому, что безумно любит слушать его сердце. Сейчас на несколько минут она забудет и о том, кем на самом деле является Хастур, и что он с ней делает, и как она отравляет свою идеальную жизнь одним его присутствием. Хастур чувствовал очередной вкус помады на губах Мишель, но терпел: скоро доберется и до нее самой, настоящей. Ее вкус, ее запах для него гораздо притягательнее цветочной лавки с нотками фруктового рынка, которые она на себя выливает. Хастур просунул руки под ее плечи и приподнял ей голову, не давая возможности прервать глубокий поцелуй, потом дернул свою подушку и, свернув, положил Мишель под спину. Он прекрасно знал, как ей нравится, хотя из нее клещами не вытащить ни единого ответа. Мишель перестала втягивать живот до самого позвоночника и напрягать спину, чтобы был красивый изгиб. Хастур чувствовал, что теперь при каждом толчке он касается своим животом ее, скользит по нему, это мягко, это настолько приятно, что он радуется этому ощущению каждый раз как в первый. Мишель гладит его по бокам и жмурится, а потом так сладко стонет, что Хастур снова прижимается ртом к ее губам, пытаясь попробовать ее стон на вкус. — Хастур, Хастур, Хастур! — она твердит его имя срывающимся голосом, сияя зелеными глазами, потом целует в шею, запутываясь пальцами в волосах, счастливая, покорная и такая ласковая, что даже не верится, будто она потом снова заледенеет. Легла рядом, преданно заглядывая в глаза и трогая мягкими губами его пальцы и ладони, забыв, как передергивается обычно от любого прикосновения его грубых рук. Хастур погладил ее по груди, глядя, как она смущенно краснеет всем телом. — Ляг на живот, — шепнул Хастур, когда заметил, что она снова начинает отводить взгляд: она всегда сначала начинает его стесняться, потом стыдиться, потом снова ненавидеть. Мишель сразу перевернулась, и он поставил ее на колени под собой, придерживая за бедро, потом сильнее прогнул в талии, сжимая обеими руками узкую спину. Ему нравится видеть свои руки на ней, наблюдать, как он сам неспешно притягивает ее к себе за бедра. Не только чувствовать, но и видеть свое обладание ею. Если бы она не устроила ему разнос, когда он только в шутку заикнулся о том, что можно было бы снять и посмотреть со стороны, он был бы счастлив. Мишель быстро устает в такой позе и не может сдерживаться, вцепляется в одеяло под собой и начинает просить. Хастур слушает свое имя и мольбы — бесконечные и бессмысленные, срывающиеся на шепот, стоны и всхлипы, она не хочет ничего конкретного, только беспрерывное «пожалуйста, Хастур, пожалуйста, я прошу тебя, Хастур, Хастур…», и ему кажется, что если бы у мозга тоже был оргазм, он бы сейчас его получил, только слушая, как она произносит его имя.

***

На часах без пятнадцати девять. Мишель посмотрела на часы и поднялась, стараясь не обращать внимание на то, что колени подгибаются, а по дрожащим ногам потекли белые капли. — Тебе лучше уйти, — спокойно сказала она Хастуру, доставая из шкафа большое полотенце. — Нет, — Хастур сложил руки под головой, теперь стало видно татуировки нацистских символов на внутренней стороне бицепсов, и посмотрел на нее, задержался взглядом на ее испачканных им самим бедрах. Единственное, что ему было непонятно, это почему Мишель отказывается от презервативов и травится таблетками, хотя он сам предлагал ей, но она тогда даже ударила его по щеке и зло прошипела, что если ему нравится резина, может купить себе подходящий манекен в борделе. «В сексшопе, Мишель. В борделе проститутки, а резиновые куклы в сексшопе». «А я не специалист!» — Тогда хотя бы вылези из кровати и застели ее, — она ушла в коридор, и Хастур задумчиво проводил взглядом ее спину в темном проеме. Вряд ли вообще возможно любить так, как он ее любит, он ведь обожает настолько, что иногда сожрать ее хочет. Самое милое и прекрасное создание на планете с душой автомата Калашникова, беспощадная и стойкая, ее не сломить даже ему; и до чего же смелая, он до сих пор вспоминал, как она сама затащила его в постель, когда он сам не ожидал, рассчитывал, что будет медленно менять свое поведение, приручать ее, а потом, когда она уже привяжется, сделает так, чтобы она рот раскрыть в его присутствии боялась. Но Мишель толкнула его на диван, села на его бедра и, перехватив его руки, заявила, что говорить с ней нельзя, трогать ее нельзя, а если он что-то сделает не так, она встанет и уйдет. Конечно, ее уже не хватило на то, чтобы исполнить угрозу, потому что Хастур почти сразу обнял ее за спину и навязал свой темп, а потом и вовсе свалился с ней вместе с дивана на пол, и у Мишель на лопатках месяц заживал ожог от ковра, но саму претензию Хастур оценил. Внушает невольное уважение, только потому он прилагает усилия и сдерживается, чтобы не обидеть ее чересчур и сохранить ее отчаянную храбрость, с которой она периодически шипит на него, выставляет из постели и из дома, шантажирует и флиртует на его глазах с другими. Хастур всегда курил в постели, только чтобы ее подразнить, и по той же причине надел ее шелковый халат и засунул в карман окурок, слушая, как она плещется там за дверью. Как вообще можно было ее бросить? Неведомы пути некоторых идиотов… Возле кровати на тумбочке со стороны Мишель помимо книг и журналов стоял ноутбук и лежала кредитная карта. Хастур представил себе, сколько всякой косметической дряни она опять себе назаказывала, и страдальчески закатил глаза. Его достало умываться после любого поцелуя: все ее блестки оказывались у него на лице, и Мишель словно ему назло покупала те, которые смываются все сложнее. С другой стороны, она предпочитает покупать эти орудия пыток лично, потратив три часа на выбор одной помады, так что оплачивала она наверняка что-то другое. Хастур мог бы взять ее компьютер и попробовать проверить историю браузера, но ему было лень, и он не умел обращаться с техникой, его хватало только на то, чтобы запустить шахматную программу и войти в онлайн-игру. Поэтому он дотянулся до телефона и нашел нужный номер. — Проверь, что Мишель покупала со своей кредитки, я тебе сейчас пришлю номер. И скажи, если это что-то значимое. — И тебе доброе утро, — отозвался сонный голос. — Что ты хочешь от меня? — Посмотри, что Мишель покупала со своей кредитки, — медленно повторил Хастур. — Боишься, что она ядов назаказывала? — фыркнул Лигур, ссаживая с груди пригревшегося на нем за ночь геккона. — Тогда звони, у меня змеи, так что в противоядиях нехватки нет. — Просто… хочу знать. Сейчас отправлю номер. Лигур перезвонил, когда Мишель уже вышла из ванной и, сердито глядя на Хастура, убирала кровать. — Она купила билет на имя какой-то Демианы из Монте-Карло до Парижа. На сегодня, самолет прилетает в шесть пятьдесят. И заказала такси, которое отвезет ее из аэропорта прямо до ее дома. — Ага, яс-сно, — Хастур медленно опустил руку с телефоном, уселся поудобнее. — Мишель, давай вечером куда-нибудь съездим? — Да, я провожу тебя в аэропорт, — буднично ответила Мишель, словно это было запланировано. — Я никуда не лечу, — Хастур закинул ногу на ногу. — У меня планы, — Мишель сверкнула зелеными глазами. — А тебя я вообще не приглашала, ты живешь здесь против моего желания. — Ладно, — он пожал плечами. — Только поздороваюсь с Вельзевул, когда она к тебе приедет, и сразу поеду. — Она тебе тоже звонила? — Мишель развернулась к нему, уронив подушку. — И ты отказался ей помочь? — добавила она пораженно. Хастур несколько секунд молчал, судорожно думая, как теперь выкрутиться: он понятия не имел, что там с Вельзевул, Габриэль говорил о том, что поедет с ней после ОАЭ в Монако, но что там стряслось, он не имел ни малейшего представления. — У меня нет возможности помочь ей, я ведь здесь, — наконец нашелся он. — А ты согласилась? — Да, — Мишель застелила покрывало и села к Хастуру на колени, обняв его за шею: самый верный знак, что сейчас она что-то от него будет требовать. — Ты ведь не сказал Габриэлю? — Пока нет, — Хастур откинул голову, глядя на нее. — Убеди меня, что я не должен ему говорить. — Разве тебе не жалко Вельз, Хастур? — бархатный голос Мишель с особым выдохом на его имени заставлял Хастура поклоняться ей, как богине; хорошо еще, она не подозревает, насколько он на ней помешан. Он едва не потерял суть того, что она говорит, околдованный голосом и движениями ее губ. — Габриэль не отпустит ее, а идти ей некуда. У меня три комнаты еще и есть диван в белой гостиной, поэтому она может пожить там. — Она сказала тебе, почему они поссорились? — Хастур сунул руку Мишель под блузку и провел ладонью по впалому животу. — Я так поняла, Габриэль пытался ее… цивилизовать, — наконец подобрала слово Мишель. — Скорее всего безрезультатно, и ей надоело жить как нормальные люди. — Как я ее понимаю! — Хастур ссадил Мишель с колен и подошел к шкафу, достал оттуда запасные джинсы, обуженные и на низкой посадке, потому и не носил раньше, и надел на голое тело. — Хорошо, что она приедет, я рад. — Хастур. Надень. Белье, — велела Мишель, перегораживая ему дорогу. — Как скажешь, — отозвался Хастур, дернул с одной из полок Мишель кружевную белую грацию и с трудом надел на себя. Ткань тянулась, но швы и кружево все равно отчаянно затрещали, когда он одернул ее вниз. — Хастур! — Что опять? Мишель несколько секунд в ярости смотрела на него, потом развернулась и ушла в другую комнату, где села в кресло и попыталась несколько раз глубоко вдохнуть, чтобы успокоить злобу. Вельзевул позвонила и попросила помочь, объяснив в двух словах проблему: она встречается с Габриэлем, у нее серьезные проблемы, Мишель, я не хочу, помоги. Мишель опешила сначала от новости, что они встречаются, потом оттого, что Вельзевул смеет еще нос воротить, а третьей мыслью было то, что необходимо ей помочь. Ведь Габриэль достоин гораздо лучшего, чем эта Вельзевул. — Откуда у тебя мой номер, Вельзевул? — мягко спросила Мишель, понимая, что если начнет выспрашивать подробности ссоры, Вельзевул испугается, не приедет, останется с Габриэлем, а там уж он убедит ее в плюсах совместной жизни с ним. Надо было поддержать безумный порыв и ненормальное стремление к свободе. — Габриэль звонил тебе с моего однажды, — Вельз на том конце провода нервно сглотнула. — Я все верну, правда, с первого же турнира. Но никому нельзя знать. А теперь, когда Мишель успокоилась, до нее дошло, что Хастур не знал, потому что он или помог бы, или уже позвонил бы Габриэлю. В лицо бросился жар, когда Мишель это осознала, но делать уже нечего. Как Хастур вообще узнал, он ведь даже пальцем ее компьютера не касался? Ах да, конечно, как она могла забыть. Лигур, вот кто следит за всеми ее операциями, как будто словосочетание «банковская тайна» — это анекдот. Лигур, черт бы его побрал.