Шах ферзю

Хастур еще долго не мог нарадоваться на свадебный подарок, разрубая все вокруг с детским восторгом: под нож пошли тканевые салфетки, которые он ронял на лезвие, резко по-особенному дергал саблю, и ткань стекала по обе стороны на пол, пара букетов и стеклянная бутылка, горлышко которой он срезал идеально ровно, когда Азирафаэль только потянулся за штопором. — Спасибо, — как ни в чем не бывало сказал тот, наливая вино в бокал Энтони. — Хастур, — окликнула Женщина, а когда тот ее не услышал, вышла из-за стола и, стоило Хастуру застыть на мгновение, зажала лезвие плашмя между ладонями. — Потом поиграешь, — с улыбкой добавила она, глядя в черные глаза. Хастур с видимым сожалением убрал сабли, но одну, не выдержав, повесил на пояс, обернув двумя ремнями талию и бедра, и уже собрался вернуться на место, как дверь в зал открылась. — Разве мы кого-то ждем? — Вельз наклонилась вперед, заглядывая за плечо Габриэля. Хастур даже, кажется, не заметил, застегивая ремень потуже. На пороге стояли лысоватый мужчина, которого Вельзевул сразу прозвала про себя Снеговиком, тот словно состоял из разного размера шаров, и высокая женщина, бесстрастность лица которой была обусловлена многочисленными хирургическими вмешательствами в естественных ход течения времени. Вельзевул обернулась на Габриэля, почему-то ей показалось, что он должен их знать, и точно: на лице его, помимо естественного недовольства от визита нежданных гостей, было явно написано узнавание. — Кто это к нам заглянул? — весело спросила Дагон, встала из-за стола, и, качая крутыми бедрами, подплыла к вошедшим, умело наливая на ходу белое вино в бокалы. Она протянула бокалы им, но те даже не шевельнулись. — Фу, как невежливо, — кокетливо фыркнула Дагон и отошла. — Мишель, ты все же сделала эту чудовищную ошибку! — равнодушное лицо вошедшей выдало настолько громкий неожиданно рыдающий вопль, что подскочили все присутствующие. — Это ее родители, — шепнул Габриэль, съеживаясь на своем стуле. Хастур глянул на Мишель, бледную и несчастную, и тут до него дошло. — Мишель, деточка… — А, это вы, — перебил Хастур, выпрямляясь в полный рост и закладывая большие пальцы за перевязь сабли. — Те, кому я обязан сегодняшним событием, — он неторопливо прошел от Мишель до них, глянул сверху вниз. — Спасибо, — он ухмыльнулся как можно более мерзко. — За что? — обмер лысый папа, находившийся где-то на уровне третьей пуговицы рубашки Хастура. — Как же, за религиозное воспитание. Раз забеременела — то замуж и рожать, как в старое доброе средневековье. От меня всего-то требовалось кончить в нее пару раз, чтоб никуда от меня не делась. Вы же рады, что она теперь не живет во грехе, или как вы это называете? — Ты… ты сломал ей жизнь, — прошипел отец Мишель, уткнув палец в грудь Хастуру. — У нее было будущее, столько возможностей! Если бы она не связалась с тобой… даже тот серб был лучше, чем ты! Габриэль, которого неожиданно пробрало, вдруг вылез из-за стола и, проходя мимо, тронул Люцифера за плечо, и тот, неожиданно для всех, последовал за ним. Оба встали рядом с Хастуром в одинаковых мнимо расслабленных позах. — Ты тоже здесь, — обрушился на Габриэля отец Мишель. — Сандальфон, не стоит, — примирительно сказал Габриэль тоном дипломированного, но очень разозленного дипломата. — Это свадьба, для Мишель один из самых счастливых дней. Не надо портить вашей дочери и моей лучшей подруге праздник. Мы рады, что вы пришли, она рада… не надо ничего рушить. — Она уже себе все испортила с этой… связью, убила все шансы на достойный брак… кто ты вообще, из какой помойки вылез? — снова обратился он к Хастуру, и Вельз подумала, что он пусть и мерзкий, но отнюдь не трус: быковать на Хастура, в руках которого оружие — не каждый на такое осмелится. — Воспользовался тем, что у Мишель не хватило смелости дойти до врача, и решил устроить свою никчемную жизнь? Я видел твое дело, Хастур, — прошипел Сандальфон. — И теперь понимаю, за чьи деньги твой срок из реального стал условным. Да, Габриэль? — Извините, но это мои деньги, на что хочу, на то и трачу, — холодно отозвался Габриэль. Хастур вдруг отступил на шаг назад от Сандальфона, смерил его взглядом. Было видно, что он держится из последних сил; Габриэль взял его за руку, возвращая на землю — Мишель не обрадуется, если он начнет настоящий скандал. — Мишель, твой выбор с каждым разом все хуже, — печально сказала мать. — Сначала серб из приюта, потом хорватский преступник. Ты ведь дальше по рукам пойдешь, — взгляд выразительно уперся в Лигура, Мишель отвернулась, и Хастур не вынес. — Я не звал вас, — проговорил он, отодвигая Габриэля; в него с другой стороны сразу вцепился Люцифер, не пуская ближе к вошедшим. — Вы пришли сами, и я готов был встретить вас как гостей, но вы оскорбляете меня и мою жену. Благодарите небеса, что мне привили европейскую культуру, — вздохнул он, на миг подняв глаза к потолку. — Вы считаете меня недостойным, я не подхожу по крови истинным французам, — передразнил он. — Это точно. Только вы для меня вообще не люди. Я прямой потомок османского султана и второй претендент на престол в том случае, если Тайип все же решит возродить империю. Радуйтесь, что я не считаю ваши слова оскорблением, вы слишком ничтожны для этого. По несчастью, вы пока еще имеете отношение к Мишель — сядьте где-нибудь, чтобы она не видела вас и не расстраивалась. Сразу же после этих слов подошла Женщина, словно ждавшая, что выберет Хастур, мир или войну, ласково улыбнулась опешившим Сандальфону и его жене, как будто ничего не случилось. — Идите к нам, у нас тут взрослый скучный столик, — она взяла их обоих под руки и подвела к своему мужу, который поднялся, пожимая им руки. — Располагайтесь, вино выбирала я, так что никаких молодежных сюрпризов: только сухое и полусухое. Габриэль вернулся на свое место, молча разойдясь с Люцием, и Вельзевул сразу же вцепилась в его руку холодными от волнения пальцами. — Ты знал, что он принц? — Конечно, — снисходительно кивнул тот. — Мы с родителями еще от турецкого посольства скрываем, что он не мусульманин. Сотрудники посольства помогали с эмансипацией, потому что воспитывать принца кто попало не имеет права. Пусть империи нет, но его… растили относительно правильно, насколько я знаю. Кроме религии, конечно, еще его прадед ушел от ислама, отец и вовсе был атеистом и отвратительным человеком. — И он богатый? — Да. — Насколько? — Точно не знаю, но он один раз давал кредит банку хорватскому, когда его попросили, и еще оплатил создание подразделения в турецкой армии, но в этом я не уверен, но точно спонсировал. — То есть, он богаче тебя? — Ага, намного, только не уверен, что он сам знает, сколько у него денег, он же ими не пользуется. Лигур в это все вник, делает что-то, он его даже хочет нанять кем-то вроде делового представителя, только как его легализовать, мы пока не знаем. Живет он пока на свои, которые сам зарабатывает. — Почему?! — Говорит, не хочет разбираться в этих бумажках, — Габриэль пожал плечами. Сандальфон с видом оскорбленного в лучших чувствах пытался объяснить Женщине, что брак настоящей француженки, коренной парижанки в десятом поколении и наполовину турка, наполовину хорвата — это как если бы ваш сын, который серб, женился на албанке! — Вообще-то я албанка, — повернулась к нему Вельзевул и демонстративно обняла Габриэля за пояс. — Вы и не женаты, — отозвался тот, и Вельзевул презрительно скривила губы. — Я была бы рада, если бы у Габриэля и Демианы все сложилось, — глядя на Вельз, проговорила Женщина с улыбкой. — Мой сын счастлив, так к чему мне думать о том, кто албанец, кто турок, кто француз? Хастур уселся рядом с Мишель, провел пальцами по ее запястью. — Теперь ты опять хорошая девочка, просто запуталась, можешь дальше развлекаться, — сказал он. — Зачем ты так, это ведь не ты все сделал, — Мишель не повернулась к нему, продолжая смотреть прямо перед собой. — Теперь они вообще тебя возненавидят. — Ага, — Хастур опрокинул в себя стакан с коньяком, громко хрустнул льдом и зашипел: заныли зубы. — Мне на них плевать, а ты сострой лицо поблагочестивее и толкни речь о том, что аборт — это убийство. — Вообще-то аборт — это и есть убийство, — заметила Мишель. — Ребенок не виноват, если его отец оказался подонком. — Умница, — кивнул Хастур. — У тебя отлично получается. — А… — Если ты сейчас спросишь, считаешься ли ты принцессой, то не дождешься, — Хастур ухмыльнулся. — У нас светский брак, плюс я крещен, так что там вообще сложно с этими титулами. Хотя я прошел через хитан и был в Мекке, у меня есть шанс. — Ты католик и был в Мекке?! — Мне было интересно, если хочешь, можем съездить. Мне понравилось, там вокруг ходят, не останавливаясь, пятьсот тысяч человек, круг за кругом, плачут навзрыд от счастья. — Но… тогда придется сказать, что я мусульманка… — И что? — Это вранье, а я не вру, — твердо сказала Мишель. — Да ты что! — Хастур оперся на локоть, разворачиваясь к ней всем телом. — А про аборт мне кто сказал? — Мне надо было наказать тебя, — Мишель задрала подбородок. — К тому же теперь ты знаешь, что это неправда, поэтому не считается грехом. А в Мекку ты ездил, говоря всем, что ты мусульманин. — Вообще-то на обратном пути я набухался в самолете под проклятия, так что все поняли, но я был в таком состоянии, что мой мозг воспринимал угрозы как тосты, — вспомнил Хастур. — А вообще я немного знаю арабский, так что ничего особо сложного. — Так твоя подпись — это все-таки арабский? — Это османский, — ответил Хастур. — Сколько языков ты знаешь? — Мишель принялась перечислять. — Хорватский, сербский, русский, английский, французский, хотя ты это отрицаешь, арабский, османский… — Мне нравятся мертвые, — перебил Хастур. — Сербско-хорватский — это один язык, а не два разных. А вообще я сказал, что немного знаю, поэтому не считается. — Почему ты не говорил? — Мишель заглянула ему в лицо и поцеловала в губы, улыбнулась. — Ты не давал мне поводов любить тебя, совсем не давал. Если бы я знала о тебе хоть что-то хорошее, могла чем-то восхищаться… — Не надо только в меня влюбляться за это, Мишель, — перебил он. — Это … оскорбительно как-то. — Почему? Что плохого в том, чтобы я не ненавидела себя за то, что я с тобой? Я ведь знаю, за что ты меня любишь. — Удиви, — хмыкнул Хастур. — Я красива, я самый умный человек во Франции, я могла быть первой леди четырех стран, и то, что я с тобой, льстит твоему самолюбию, — она осеклась, заметив широкую улыбку. — Что? — Ничего, — Хастур снова налил себе коньяк. — Конечно, так и есть. Она ни в чем не угадала. Он остановился на ней одной, когда Мишель тем вечером, когда он, скрипя зубами от злости и скуки, выслушивал ее нытье, села к нему на живот, сжала пальцами щеки, заставляя смотреть на себя. Взглянув ей в бесстрашные глаза, Хастур отказался от всех остальных. Возвращаясь в бордель Дагон, он не мог спать с ее девочками, хотя та выбирала ему самых красивых и разрешала делать с ними все, обещая в случае, если он заиграется, не ругать даже за трупы, но Хастур сваливался на постель в лучшей комнате, говорил девочкам, чтоб придумали для Дагон историю о том, чем он на сей раз отличился, и звонил в Париж. — Я не хочу тебя слышать, Хастур, — говорила Мишель утомленно, и у Хастура от одного звука ее голоса проходила дрожь по спине. Поначалу, когда он только встретился с ней еще в детстве, она действительно стала чем-то вроде желанного трофея, но влюбленность исчезла в тот момент, когда он оказался с ней в постели, точнее, когда она сама затащила его в постель. Ему стало плевать на причины этого безрассудства, на ее обиды и желание самоутвердиться — та храбрость и самоуверенность, с которой она диктовала ему правила, по которым он теперь будет жить, мгновенно вознесла ее на такую высоту в его глазах, что он раз и навсегда приковал свое сердце к ней. — Ты любишь меня? — спросила Мишель тихонько, качнув черными серьгами. — Да, — Хастур отодвинул от себя пустой стакан. — Отлично, — она снова отвернулась и принялась улыбаться гостям. — А сама ты ничего не скажешь? — Хастур сел ровно. — Спасибо? — отозвалась Мишель. — Я жду кое-чего другого. — Большое спасибо, — Мишель сжала губы, скрывая улыбку. Почему он то добивается от нее признания, то говорит, что ему это не нужно? Хастур хлопнул рукой по столу и отвернулся от нее, чувствуя злость и веселье одновременно. Желание укусить ее появилось снова. — Стерва, — с удовольствием проговорил он. — Мерин, — нежным голосом отозвалась Мишель, кладя ногу на ногу и опираясь на Хастура плечом. Заметила, что смотрят ее родители, и хотела поменять положение, но Хастур не позволил и положил подбородок ей на плечо. — Ты беременна от меня, так что они точно знают, что у нас был секс минимум дважды… — Почему дважды? — Я сказал, что кончил в тебя два раза, а я уже не в том возрасте, чтоб дважды за один раз, следовательно… ну ты поняла. — Зачем, зачем ты им сказал? — Мишель несколько раз ударила его под столом по колену. — Ты ведь отдаешь себе отчет, что со стороны кажется, будто ты делаешь мне не больно, а приятно? — Хастур взял ее за подбородок и провел языком по ее губам. Вельзевул, наблюдавшая за ними, передернулась и отвернулась. Поцелуи с Габриэлем, если не в постели и не в ванне, были приятно сухими, не чрезмерными, а то, что устраивает Хастур, немного мерзко. Ей потом рот вытирать? Мишель закусила нижнюю губу и прижмурилась. — Хороший коньяк. — Завидуй, это тоже грех, — пожал плечами Хастур. — Я могу пить, а ты нет. Вельзевул посмотрела на Хастура с Мишель, на ее отвратительных родителей, перевела взгляд на Женщину с ее мужем, Люцифер болтал с Лилит и ее подругой, похожей на нее, только блондинкой, Дагон с кем-то из своих девочек развлекала Лигура, и только Кроули и Азирафаэль сидели несколько напряженные, и Энтони водил по сторонам несчастными глазами. Чертов Антон, и почему она всегда, когда выпьет, чувствует в себе потребность помогать, защищать и признаваться? Габриэль до сих пор ржет как дебил, напоминая ей про габриэлесексуализм, да и Лигур тоже. Кто сказал, что пьянство — это грех, ее алкоголь делает просто ангелом небесным. — Я сейчас, — устало сказала она, повернувшись к Габриэлю. — Ты опять перебрала, сиди уже, — вздохнул тот, обнимая ее под пиджаком. — Ой, иди нахрен, зожник чертов, хоть бы выпил раз, как нормальный, — Вельз махнула рукой и поднялась на ноги, качнулась; зал перекрутился, как в лабиринте кривых зеркал. Вельзевул и не заметила, как вновь вышла за ту черту, где еще различала право и лево. — В какой стороне Зефир? — Курс на северо-запад, — подсказал Габриэль. — Издеваешься? — Хорошо, — он тоже встал, повернул ее точно на Азирафаэля и легонько подтолкнул в спину. — Зефир, — Вельз остановилась перед ним и Кроули. — Пошли танцевать. — Деми, тебе бы посидеть… — Сесть всегда успеем, — ухмыльнулась Вельзевул. — Пошли. — Я потанцую с Деми? — почему-то обратился с вопросом к Кроули Рафаэль, и тот молча кивнул, стараясь запихнуть свою ревность глубоко под ребра. Пусть Азирафаэль повеселится, в конце концов, это праздник, и что может быть лучше, чем видеть, как счастлив любимый человек? Даже если не с тобой. Но Энтони долго не вынес и отвернулся, чтобы не смотреть, как Азирафаэль ласково обнимает Вельз за талию, потом снова не удержался: объективно, если не знать, что это Азирафаэль, они смотрелись симпатично. Двигалась Вельзевул отменно, танцевала лучше, чем ходила, вот она прижалась к Азирафаэлю, закинув руки ему на шею, потянулась к его щеке. Энтони глянул на Габриэля — тот абсолютно безмятежно резал что-то в своей тарелке, даже если он и чувствовал ревность, он ничем не выдавал своего отношения. Впервые Кроули почувствовал зависть к его выдержке и что-то, напоминающее уважение: так доверять может только тот, кто уверен в себе на все сто. — Ты слепой или хитрый? — шепнула Вельзевул, наклоняя голову. — О чем ты, дорогая? — Рафаэль улыбнулся. — Неужели ты не видишь, что с Энтони? Не знаешь, как ему плохо? Лицо Азирафаэля стало серьезным. — Он во что-то вляпался? Люцифер его втянул? — Ты его втянул, — снисходительно сказала Вельз. — Я?! — Ты сказал ему, что влюблен в меня, — Вельз вдруг осознала, что они слишком близко друг к другу, и откинула голову назад, чтоб отстраниться, не понимая, что так сделала еще хуже; если бы Азирафаэль не поддерживал ее бережно под спину, она бы давно свалилась на пол. — Зачем ты сказал? Ты лишил его последне… — и замолчала. — Последней надежды? — подсказал Азирафаэль. — Нет! Последнего стимула к развитию! Ты не думал, что он расскажет мне, и мне будет с тобой ужасно? А самому Кроули каково? — Деми, — Азирафаэль вернул ее в вертикальное положение и остановился, невзирая на то, что музыка продолжала играть, а сами они были в середине зала. — Послушай меня. Мне очень стыдно, что я приплел тебя, но я понятия не имел, что у Энтони язык без костей. Я заранее прошу прощения за то, что сейчас скажу, но я люблю тебя только как подругу. Энтони я сказал это потому, что хотел узнать, серьезен ли он, а потом… как ты сказала? Дать ему стимул к развитию. — Ты-ы… — ошарашенно протянула Вельз. — Ты же Зефир, ты должен быть добрым и... Как я не догадалась сделать так с Габриэлем? — Дело в том, что я не хочу четырех инфарктов в моей семье после того, как я объявлю, что встречаюсь с парнем, чтобы мы через месяц разошлись, поэтому… у Энтони пока подготовительные курсы. — И как успехи? — Вельз удобнее перехватила Рафаэля за плечо, чтобы не просто висеть, но и опираться. — Я волнуюсь. Если что надо, ты скажи, у меня есть палка. — Палка? Не надо никого бить. — Почему бить, зачем бить. Просто когда обезьяне дали палку в руки, она стала человеком. Мы можем дать ее Энтони, только где найти ту самую? Чтоб работала. Азирафаэль подхватил Вельз на руки и донес до Габриэля, который флегматично покосился на них и отодвинул стул, на который он Вельз и опустил, прежде чем вернулся к Кроули. — Я боялся, что Габриэль разозлится, но он удивительно спокоен, — сказал он кислому Энтони. — Деми такая милая, когда… устанет, сразу начинает обо всех заботиться. — Минуй нас… как там? Барский гнев и барская любовь, — блеснул Кроули. — Энтони, это было замечательно, — серьезно сказал Азирафаэль. — Я очень рад, что ты начал читать классику. Кроули, увидевший цитату на меме с фотографией главы федерации в диалоге юношеской сборной, согласно кивнул. Сандальфон мрачно пил при любом взгляде на Хастура. Тот, поняв закономерность, нарочно его бесил, даже усадил Мишель себе на колени, но потом ему надоело, и он сидел за столом, поигрывая одним из подаренных ему Азирафаэлем метательных ножей, и наблюдал за происходящим с видом истинного хозяина положения. Он не умел веселиться в таких компаниях, это было ему недоступно, он чувствовал себя неловким и смешным, что сильно било по его самолюбию, но подобная атмосфера ему нравилась, поэтому он с удовольствием смотрел, как радуются другие: это создавало чувство причастности. Кроули с Азирафаэлем добавляли флер дешевой мелодрамы; Вельзевул с Габриэлем — та самая парочка, которой все завидуют, потому что там Габриэль, очарования которого на двоих с лихвой хватает, а пьяная Вельзевул — существо самое милое, если ее держать в вертикальном положении; Люцифер с Лилит — необходимое зло, а кто еще полностью в черном на свадьбу придет; Дагон с Лигуром — отдельная ситуация, два человека, без которых Хастур не видел своего существования. Ему все было по душе, да и Мишель довольна: она, как и он, стеснялась выражать свои чувства при посторонних, поэтому ни о каких танцах, если это не показательное выступление, речи не шло. — Я хочу курить, — провозгласила Вельзевул. — Я с тобой, — сразу же подорвался Хастур, взял за руку Мишель и подвел к Габриэлю, чтобы к ней точно не подошли ее родители, и он, вернувшись, не застал ее в слезах. — Вальс, потом фокстрот, — сразу же улыбнулся Габриэль, зная, как ей важно знать заранее и не импровизировать, и приобнял ее за талию. На танцы они ходили параллельно одинаковое количество лет, поэтому всю европейскую программу знали отменно и друг другу на танцполе сюрпризов не устраивали. Мишель положила ладонь ему на рукав, медленно приблизилась, качнувшись вперед, а дальше Вельз не увидела, дверь за ними закрылась.