Шах ферзю

Ночью Вельзевул проснулась от странного шума и приглушенного голоса Мишель. Только не хватало слушать, как они трахаются, подумала она про себя и натянула одеяло на голову, включила телефон и зажмурилась, понимая, что придется спать в наушниках. Хорошо еще, проводов нет, начитавшись всяких статей, Вельз боялась, что задушит себя во сне. Уже проваливаясь в сон, она вдруг почувствовала, что с нее тянут одеяло. «Затащи меня в церковь», вдруг взорвался в голове у Вельзевул голос солиста, когда она увидела Габриэля в белом, стоящего над ней у постели, и она отвела взгляд, сгорая от стыда за себя. Она готова ему исповедаться, чтобы дать ему ритуальный нож в руку, если бы только была уверена в том, что он простит; пусть хоть убьет, но не уходит. Она готова была сделать его своим богом, если бы знала, что он будет богом всепрощающим, но Габриэль — всего лишь человек, и потому придется молчать и всю жизнь тащить на себе груз вины. Но это была ошибка, всего лишь ошибка! Неужели нельзя все исправить? Люцифер бы простил, он и простил ей худшее на свой взгляд — Габриэля — теперь он как прежде сидит у нее в комнате, лениво листая все, что только можно прочесть, и ни словом не осуждает. Антон не знает о том, что она переспала с Хастуром, но он бы не осудил, как и Азирафаэль, хотя от того ее бы ждала унизительная жалость. Лигур понимает ее, пожалуй, лучше прочих, Хастур вообще не знает, что такое осуждение, его задевает лишь то, что может навредить ему, но сама Вельзевул так не могла. Ей хотелось быть честной с тем единственным, кого она любит, неужели Хастур прав, и счастье или строится на лжи, или не существует вовсе? «Позволь отдать тебе жизнь», просила песня, и душа Вельзевул повторяла за ней слово в слово, пока она сама обнимала Габриэля за шею молча и отчаянно: ее настоящая жизнь ему не нужна. Он слишком категоричен, чтобы прощать, что бы ни говорил сам. Вельзевул вынула наушники и, перегнувшись через его руку, положила их на блюдце с яблоком, стоявшее возле дивана. — У тебя глаза печальные, — Габриэль поцеловал ее в губы, наклонив голову непривычно влево. — Ты еще сердишься за турнир или уже поняла, что неправа? — Скажи, есть что-то, что бы ты не мог мне простить? — Вельз потянула одеяло и укрыла его спину. Какой турнир, о чем он вообще. — Нет, наверное, — подумав, ответил Габриэль. — Хотя… если бы ты опять пропала, ничего мне не сказав, я бы, наверное, не стал тебя больше ждать. — Нашел бы себе кого-то еще? — Вельз удивленно подняла брови. — Может, уже нашел, пока меня не было три дня? — Тебя бы это уже не касалось, — Габриэль лег удобнее, понимая, что разговор будет долгим. — Но одно дело, когда ты хлопаешь дверью и убегаешь, а другое — когда исчезаешь, и я не могу понять, почему. — А если я убью кого-нибудь? Или совершу преступление? — Вельзевул сглотнула, стараясь не смотреть в глаза Габриэля, чтобы позорно не капитулировать, снова отказавшись признаваться даже самой себе. Может, стоит все же зарыть воспоминания поглубже и согласиться на то, чтобы Габриэль сделал ее счастливой по своему образцу? Хастур будет доволен и точно промолчит, Дагон — Дагон, черт, еще и Дагон знает, но ей никто не поверит, Хастур будет отрицать. — Если ты не будешь виновата, я оплачу тебе адвокатов, — отозвался Габриэль, раздувшись от осознания собственного благородства. — А если да, то психиатров, потому что убийство — это показатель неадекватности. — Хастуру ты оплатил адвокатов, хотя знал правду. — Хастур сказал мне, что у него была причина, и я ему верю, — напряженно ответил Габриэль. — Почему ты спрашиваешь, ты что, убила кого-то? — Нет пока, — улыбнулась Вельз в полутьме и спросила снова. — Ты встречался с Мишель, что ты почувствовал, когда узнал, что она теперь с Хастуром? — Облегчение, — серьезно сказал Габриэль. — У меня так… если кто-то спал с моими друзьями, то для меня этот человек больше не существует в… этом смысле. То есть, как друг, вот с Мишель мы продолжаем дружить, но она не моя бывшая, а та, кто с Хастуром. И Мишель знала об этом, когда начала встречаться с ним, то есть, это было окончательно с обеих наших сторон, тебе не о чем волноваться по поводу Мишель, — он погладил Вельз по волосам. — Даже когда я приезжаю, я ни в коем случае не… у меня к Мишель только братские чувства. И то, что она мою маму воспринимает ближе своей, это тоже… ничего не значит, не ревнуй. И не надо ее убивать. Ну конечно, утомленно подумала Вельзевул. Этот самовлюбленный индюк решил, что она от ревности начала этот разговор. Два чертовых года они можно сказать вместе, но он до сих пор уверен, что она его ревнует. Впрочем, ладно, с облегчением подумала она, попытка не получилась, настроение потеряно, этот разговор можно попробовать провести в другой раз. Хотя что-то подсказывало, что мнение Габриэля не изменится, и в тот момент, когда она признается, она перестанет для него существовать.

***

Лилит вошла в комнаты Дагон, неся белое вино и бокалы: мадам пригласила ее поболтать под бутылочку, что часто делала со своими девочками, поддерживая дружескую атмосферу в борделе. Лилит последнее время чувствовала эйфорию: Дагон заломила за нее такую цену, что клиентов почти не было, а Люцифер снова написал ей, что хочет, чтобы она переехала к нему, и, может быть, Дагон согласится дать ей паспорт на поездку в Россию, она последнее время к ней благоволит. Дагон сидела в кресле и, когда Лилит вошла и с улыбкой поставила бутылку на столик, доброжелательно указала ей на второе кресло, но та знала, что это проверка; Дагон проверяет, не зарываются ли ее девочки, что готовы быть с ней на равных. — Какая ты красивая, Лилит, — с восхищением в голосе проговорила Дагон. — И это ожерелье — с твоей шеей самое то, только надо волосы поднять, чтобы оно по-новому заиграло. Мадам поднялась со своего места и, взяв бокал, приблизилась к Лилит, дала ей его в руки, а сама зашла сзади, любовно расчесала пальцами густые волосы девушки. Дагон вызывала смешанные чувства у своих подчиненных: все знали, с чего она сама начинала, многие видели и все слышали о Хастуре, не зная, что он был ее мужем, но понимали, в чьем доме находятся, замечали, как Дагон встречает его, сама Дагон была настолько притягательной, что даже когда она приглашала какого-то гостя для выбора подружки на одну ночь в комнату, где было около десяти девушек в сексуальном белье или обнаженных полностью, девять из десяти спрашивали, могут ли они провести время с ней. За любые деньги. Дагон, стоявшая перед ними в высоких плотных брюках, водолазке и жилетке, смеялась и повторяла, что она мадам, она ходит на свидания, но не с теми, кто посещает публичные дома. Еще Дагон была опасной: ей заказывали разводы, и мир вздрагивал от измен идеальных пар, фотографий, записей и так далее. Она доводила до самоубийств, заставляла изменять завещания, собирала и создавала компромат на тех, кого ей заказывали. Лилит была ниже Дагон, в отличие от мадам, которой скоро тридцать, ей был всего двадцать один, она была хрупкой и не в пример более красивой, но у Дагон была власть, опыт и проницательность. Холодные пальцы Оанн пробежались по голой спине Лилит, поднялись, и гладкие ладони огладили ее плечи. Дагон отбросила ее волосы, открывая шею с небольшой татуировкой прямо под линией волос. Лилит замерла под ее прикосновениями как от гипноза и только зажмурилась, когда Дагон нежно поцеловала ее сзади в шею, подцепляя пальцами ожерелье. — Неужели ты думала, Лилит, милая, что я не узнаю о тебе и Люцие? — шепнула она. — Что ты стала копить деньги — сама, не сказав мне? Лилит похолодела. Если Дагон не даст ей шанса явно соврать, это точно значит, что в доме случится несчастье: скорее всего, она упадет в ванной, разобьет голову, и в доме снова будут похороны, как тогда, когда еще одна девочка за спиной Дагон попросила одного из своих клиентов о помощи и выкупе. Мадам стояла вся в черном возле гроба, держа в руках белый платочек, который прикладывала к сухим глазам, возле нее сидел и скучал Хастур, облокотившись на гроб; Лилит, тогда только попавшая в бордель, не знала, он убил ее или нет, скорее, нет, но вполне вероятно, что именно он свел Дагон с убийцей. — Полагаю, на новый телефон, чтобы общаться с ним, я ведь права? — выдержав угрожающую паузу, спросила Дагон ласково. — Конечно, — радостным голосом отозвалась Лилит. — Скоро выйдет новый айфон, и я… — Держи, — Дагон отпустила ее и отошла, взяла со стола белую коробку и протянула ей. — Я взяла твои, все равно бы тебе не хватило, немного добавила, и теперь у тебя у первой во всей Хорватии. Лилит рассыпалась в благодарностях, понимая, что все, что она откладывала на переезд буквально по центу, пошло на дурацкий ненужный телефон. Что она могла узнать о Люцие? Кто рассказал? — Я вложила в тебя значительное количество средств, — мягко сказала Дагон. — Еще сил и времени. Мне кажется, ты перестала ценить нашу дружбу, — она улыбнулась и, заметив, что Лилит молча плачет, вытерла ей щеки платком. — Простите, — выдавила из себя Лилит. — Ты привязалась, — Дагон снова поцеловала ее, на сей раз в губы. — Это пройдет. Знаешь, лучшее средство от печали — это работа, — она взяла со столика свой бокал и отпила, глядя прямо в несчастные глаза Лилит. — Я снижу твою цену ненамного, а то ты заскучала. — Зачем? — Лилит вдруг качнулась к ней. — Почему вам можно любить Хастура, а мне… Дагон хлестко ударила ее по щеке. — Не смей сравнивать себя со мной, а твоего капризного мальчишку с Хастуром, — отозвалась она, продолжая улыбаться. — Я мадам, и этот дом — мое творение, а ты — моя покупка. — Сколько… сколько я стою? — тихо спросила Лилит. — Ты сама? Немного, — Дагон прищурилась, прикидывая. — Но я сделала из тебя товар премиум-класса, а мои усилия — это очень дорого. Кстати, милая, я не говорила, что ты вторая, с кем я обсуждаю вопрос твоего выкупа? Лилит растерянно посмотрела на нее. — Я звонила Люциферу, — пояснила Дагон. — Спросить, не он ли говорит тебе копить на айфоны вместо того, чтобы просто сказать мне, чего ты хочешь. Знаешь, что он мне ответил? — Нет, — шепотом сказала Лилит. — Что он звал тебя погостить, ни в коем случае не жить, а я-то вообразила себе невесть что! Надо было у тебя спросить, ты ведь знала об этом? Так вот, и я решила, что раз ты так хочешь погулять по Москве, то месяц работаешь интенсивно, а потом слетаешь туда на целых две недели, здорово, правда? Мы с Люцием хорошие приятели, он позаботится о тебе, чтобы ты ни в коем случае не опоздала на обратный самолет. Вероятно, ты захочешь поплакать, — Дагон глянула на мужские часы на своем запястье. — Вина достаточно, в ванне приведешь себя в порядок, думаю, полчаса тебе хватит на истерику. Люцию привет от меня, — она долго смотрела, как Лилит, сев на ковер, обнимает свои колени, завесившись волосами, потом присела рядом с ней. — Не расстраивайся, Лилит, — Дагон погладила ее по голове и поцеловала снова. — Сегодня просто неудачный день. Зато у тебя новый телефон, а вечером у тебя будет актер, он довольно симпатичный и ему всего сорок один. Она поднялась и вышла, оставив Лилит в одиночестве. Глупая она еще, да и Люцифер ее разбередил. Портит ей товар, надо провести воспитательную беседу.

***

Все, кто видели Рафаэля и Энтони и понимали, что они вместе, ошибочно предполагали, что главный в их паре точно Кроули. Резкий, яркий, рядом с ним Азирафаэль в своих бежевых пиджаках на белый свитер казался просто ангелом небесным, который слушал Энтони и кивал, а если был категорически несогласен, то робко говорил: «Дорогой, мне кажется, ты кое-в чем заблуждаешься». Но Вельзевул как-то заметила, что Энтони растирает запястья и натягивает на них рукава, подошла, бесцеремонно задрала один — и Кроули заполошно огляделся и оттащил ее в сторону. — Это мать тебя так? — сжав зубы, спросила Вельз, зная прекрасно, какие у него с ней отношения. — Нет, мы… мы просто… — Кроули глянул ей в глаза. — Азирафаэль меня убьет. — Та-ак… — Вельзевул прищурилась. — Наш Зефир практикует БДСМ, кто бы мог подумать. — Это не совсем БДСМ, — горячо возразил Кроули. — И я сам предложил, но… просто мы как-то забыли о времени и… — Вон там Хастур, — Вельз развернула Энтони за подбородок к нему. — Об успехах своей личной жизни в подробностях будешь докладывать ему. А если это, — она ткнула пальцем в его запястья, — повторится, я подарю вам самоучитель по извращениям для чайников. — Вообще-то Рафаэль владеет техникой шибари, — язвительно сказал Антон. — Даже не вздумай сказать ему, что ты в курсе! Он и сам переживает, что переборщил. Вельз внимательно посмотрела на Азирафаэля, представила себе, как он в кожаных трусах подвешивает связанного Антона к потолку, и в ужасе потрясла головой, прогоняя образ. Покосилась на Антона — тот с мечтательной улыбкой вспоминал, как Рафаэль, завернув его в свой халат, зацеловывал его запястья, извиняясь так, словно совершил что-то непоправимое, а не немного содрал кожу, оставив синяк. Да ему даже больно не было! Зато можно было весь день валяться в одеяле и даже не мыть посуду, а его смуглые руки с пожелтевшими синяками на белых плечах смотрелись настолько кинематографично-эстетично-изысканно, что Энтони возбуждался, только глядя на этот контраст. — Ты выглядишь как влюбленный идиот, — заметила Вельзевул. — Вы оба. — А ты не завидуй, — самодовольно отозвался Кроули. — Никогда бы не подумала, что ты согласишься быть снизу, — Вельз вспомнила, что говорил ей Хастур. Опять прав этот черт, ей интересно спрашивать такие вещи; он хоть иногда ошибается вообще? На самом деле, привычки в постели говорят слишком много о характере: Зефир на самом деле ведь и против Люцифера шел, и делает всегда, что хочет, а Энтони, как бы ни выглядел и ни скандалил, гораздо слабее его и зависимее. — И раздвинешь ноги перед таким ботаником. Может… Люцифер какой-нибудь, но точно не Зефир. А если с Зефиром, то ты сверху. — Если ты хотела меня задеть, то мимо, — пожал плечами Антон, следя взглядом за Рафаэлем, который ходил по залу между столами с досками, попивая чаек из узорной фарфоровой чашки: он не любил термокружки, предпочитал носить с собой термос и посуду. Раньше Кроули оскалился бы и выдал какой-нибудь едкий комментарий, но теперь ему все равно. Если они совпали, самого его не трогают привычки Азирафаэля, к чему представлять себя Люцифером и пытаться высмеять всех кругом? — Почему? — серьезно спросила Вельзевул. — Не знаю. Меня-то все устраивает, почему я должен гадать, что там про него подумают другие? Большой мальчик, я ему не мамочка, чтоб воспитывать его. Или про меня. Я ведь сам себя лучше знаю. — Я спрашиваю не про то, что про тебя другие думают. Как ты сам разрешаешь так с собой? Ты ведь ничего не… не решаешь сам. Вот у нас с Габриэлем я главная, и это раздражает. — О-о-о, подруга, — Энтони рассмеялся незнакомо, мягко, довольно прижмурился. — Решает всегда тот, кто снизу, и это не обязательно про секс. Если вы оба не психопаты, то решает тот, кто ставит себя в позицию жертвы, а это, я тебя знаю, точно не ты. Габриэль кажется мне все более умным, раз тебя обставил, а ты за два года не догадалась, — Антон хмыкнул. — Прямо принцесса и дракон. — Что?! — Дракон — это ты, — Кроули увернулся от тычка в ребра. — И знаешь, определись, что хочешь. Азирафаэль тоже не мог, а потом раз — и все стало так хорошо, что я до сих пор, когда смотрю как он что-то делает, думаю, что вот это мне повезло! Вот это охуеть как мне повезло. — И вы не ссоритесь? — кисло спросила Вельз. — Ты что, мы ж геи. Два парня на одной территории, очень маленькой территории, даже кровать двуспальную не поставить, все перекроет, и нам обоим внушали, что нельзя бить только девочек, — Энтони потер кончик носа. — Мы деремся даже. Да что уж, мы постоянно сремся. — И? — Ссора не означает, что больше не любишь. И когда-нибудь поводы закончатся, и мы на старости лет заживем душа в душу. Но тогда мы будем старые, и у нас не будет секса, поэтому нормально. А пока у нас есть секс, мы можем выяснять отношения. А ты что, считаешь, что если вы поругались, то все? Пора разбежаться? Да как он тебя не прибил еще. — Сама не знаю, — вздохнула Вельз, обнимая себя руками. Габриэль сидел рядом с Хастуром в начале ряда стульев, стоящего у стены. Мишель там же, Хастур, опустив руку вниз, держит ее под коленом, а Габриэль один. Наверное, надо подойти… хотя нет. Нет. — Хьюстон, у нас проблемы, — заявил прямо в ухо Кроули. — Вельзевул превратилась в типичную бабу и боится подойти к парню. — Пошел ты, — огрызнулась Вельз. — С недотрахом ты мне нравился больше. — А ты мне меньше, — заржал тот и толкнул ее в спину. — Сама пошла. На хер причем. Вон твой хер сидит. Вельзевул на деревянных ногах подошла и молча села рядом с Габриэлем, молясь, чтобы он ничего не сказал. И он не сказал, даже не посмотрел на нее, продолжая говорить что-то Мишель, ничем не выдал, что вообще заметил ее присутствие рядом, только сильнее раздвинул колени и таким образом прижался ногой к ноге Вельз. Вельзевул не сразу прислушалась к тому, что говорит Габриэль, потом включилась, когда заметила насмешливый взгляд Хастура. Оказывается, те обсуждали приезд родителей Мишель, и Вельзевул внутренне содрогнулась, вспоминая.