Инсайт

      Тридцать первое число, стою на пороге дома отца и думаю, как мне туда войти. Слышались голоса, крики, споры, кто-то ревел. Как самый старший, теперь я глава этой разваливающейся семьи. Заношу кулак над дверью, чтобы постучаться, потом хочу нажать на кнопку звонка. Совсем забыл, что у меня есть ключи. Опускаю руку вниз, кривлюсь и, скрипя зубами, ухожу прочь. На улице холодно – зима, девяносто первый год. В тот момент мне было плевать на всех, слёзы на глазах мешали смотреть на дорогу. – Россия, помоги! – Закричал кто-то справа и я неожиданно для себя срываюсь на бег. – Россия, пожалуйста... – Неизвестные мне инстинкты заставляют бежать дальше. – Выпусти! – Запинаюсь, падаю и сжимаю кулаки. Кого выпусти?.. Открываю глаза и поднимаю голову. Передо мной стояла бабка – Российская Империя.       Бабушку я не застал, но видел фотографии и картины. Её волосы всегда были красиво уложены, ходила она в роскошных платьях, украшенные лентами и разными камнями. На некоторых картинах она гордо восседала на серой лошади в военном мундире. Её лицо было слегка округлое, глаза большими, небесно-голубого цвета. Руки тонкие и всегда в белых перчатках. Но сейчас передо мной стояла совсем противоположная ей женщина: белое оборванное платье до колена, босая, на шее небольшой ошейник, похожий на собачий, из чёрной кожи.. Виднелись острые скулы, красные, казалось, заплаканные глаза и синяки под ними. Русые волосы спадали на плечи и они не были такими густыми, как на портретах великой императрицы. Я признал бабушку только по цвету глаз, которые не потеряли своей ясности. – Пожалуйста... – и убегает от меня. Я, вылупившись, смотрел на место, где она только что стояла, перевел взгляд на отдаляющуюся фигуру. Пытаюсь встать, но ноги не держат, кряхчу и беззвучно проклинаю самого себя.       И вдруг слышу отчетливое: – Среди русских царей-императоров русских не было. – Резко оборачиваюсь, неизвестная чернота обволакивает меня.

***

      После конфликта с Украиной прошло несколько месяцев, мне снились неясные кошмары, которые то и дело, мешали только спать. Под глазами образовались синеватые полукруги и слегка опухли нижние веки. Косметикой я никогда не пользовался и пользоваться навряд ли буду, так что скрыть это безобразие я не мог. Единственное, что мне помогало освежиться по утрам – это ледяная вода из под крана. – Что ж творится, – тихо произнёс, разглядывая отражение в зеркале. Не понимаю, почему же мне так плохо и какого черта кошмары мучали меня? На работу откровенно идти не хотелось. И я бы забрал все документы домой, разгребая их в своём кабинете, но Беларусь уговорила меня работать именно в офисе, мол если не буду туда ходить, то совсем хиккой стану. Что такое хикка – я не знал, но думаю, определенно что-то не супер перспективное. Вот черт, даже нет Интернета, как у людей, чтобы, как они выражаются, «загуглить», а спрашивать – неловко, подумают еще, что я совсем недалёкий.       Всё происходило, как по расписанию: завтрак, работа, обед, работа, дом, ужин, душ и кошмары. Ходить к психотерапевту я упорно отказывался, не хотелось, чтобы про мои проблемы с головой узнали другие. Конечно же никто не отменял врачебную тайну, но также никто не исключал любопытства моих соперников с мировой арены. Да тот же США, мне кажется, что у него везде свои связи и чем бы он не заинтересовался, про все узнаёт во всевозможных деталях. Также в последнее время моё настроение начало скакать словно по зигзагу, жизнь разделилась на чёрное и белое, то я брошен, то мне никто не нужен, то радостно встречаю новый день даже после не самого приятного сна, то хочется взять револьвер и выстрелить себе в голову, лишь бы всё поскорее закончилось. Да ладно, думаю, просто период такой. Это надо пережить, как смерть отца и все нормализуется. Самовнушение никто не отменял, ха-ха.       Когда брат отменил военное положение и мы более менее замяли тот конфликт (но никто про него не забыл), я начал замечать некоторые изменения в поведении Пендоса и самого Украины. Они вообще не разговаривали между собой и соответственно не кидали колкие шуточки в мой адрес, что, кстати, не могло не радовать. И без подколов ваших дерьмово, спасибо, что не цепляетесь. Я был рад тому, что они почти не общаются, что уж скрывать столь очевидный факт? Америка давно не вводил новые санкции против меня и это сильно настораживало. Затишье перед бурей или какой-то хитровыебанный коварный план? В любом случае, сейчас лучше не думать об этом, буду действовать по-русски, то есть решать проблемы по мере их поступления или не решать вообще. Посмотрим, к чему больше будет располагать моё эмоциональное состояние.       Вчера я снова вырубился в своём кабинете, пока разбирал документы. Сидеть до поздней ночи стало уже привычкой и боль в спине и шее совсем не причиняла мне неудобств. Боль вызывает привыкание? Возможно. Я помню, что, с трудом разлепив глаза после сна, первое, о чем подумал было: «Надо записать, пока не забыл». И не пойми откуда я достал тетрадь в девяносто шесть листов, а после, встряхнув ручку, быстро записал все, что запомнил. Я не знаю, зачем я начал вести этот недоделанный дневник снов, но что-то подсказывало мне: пиши. Не подсказывало даже, а настоятельно просило, приказывало и, словно послушная собака, писал. И сегодня я тоже написал и про снег, и про рыдания братьев и сестёр, и про Российскую Империю, ну и чёрную жижу не забыл упомянуть.       Со мной перестала разговаривать Беларусь и именно в те моменты, когда я осознавал это вновь и вновь, чувство унизительного одиночества душило меня. Это Я виноват в том, что мы не общаемся, Я точно сделал что-то не так и разочаровал её до тягучего кома в горле, когда слезы на глазах стоят, а заплакать ты не можешь. Но сколько раз бы не попробовал понять, где конкретно прокололся, у меня не получалось. Осознание того, что ты не понимаешь в чем именно твоя вина, но чувствуешь её камнем на душе, ещё отвратительнее. К сестре подойти боялся, как огня. Боялся посмотреть в её глаза и увидеть в них боль, которую Я причинил ей.

***

      И каждый день тянулся словно мука, тетрадь продолжала заполняться записями, мне становилось всё хуже. И вот, закрыв все окна и двери, я перестал выходить из дома. И не работал, потому что не могу понять, что написано в этих бумажках. Какие-то страшные слова. Хотелось плакать, но совершенно не моглось. Может быть я стал хиккой?

***

      Он пришёл ко мне, когда лил дождь. Стучался в дверь громко, настырно, чтобы его не проигнорировали, наверное. Ливень, темно, мерзко и холодно. Я замер на пороге и, чувствовал, как моё лицо вытянулось от удивления. – Ты… – Я, – быстро скользнул взглядом, оценивая меня. – Впустишь? – Нет. – Он хмыкнул, а я быстро захлопнул дверь и щелкнул замком.       Пройдя в соседнюю комнату, выключил в ней свет и посмотрел в окно на него. Этот стоит всё и пилит взглядом дверь, вдруг опустил голову и зачесал мокрые волосы пятерней назад. Вспышка молнии заставила шарахнуться от окна и, не удержав равновесия, я грохнулся, ударившись головой обо что-то.       Очнулся в медицинском кабинете, хотя больше это походило на лабораторию. Вокруг меня стояли металлические столы, а на них находились разной формы склянки и банки с непонятного цвета жижами. Наверное, всё-таки лаборатория, подумал я и осторожно сделал шаг – упал. – Мой Бог, ты в порядке?! – Подскочил кто-то очень знакомый, но разглядеть лицо не получалось. – У тебя кровь, как же ты так умудрился? Хорошо, что ничего не разбил, представь какой бы «бум» был!       Он приятно хрипло и тихо посмеялся, а потом помог мне подняться. Я же молчал и ответить ничего не мог, лишь вежливо улыбался в ответ знакомому незнакомцу. Мы медленно прошли в другую комнату, в ней было так же светло, как и в лаборатории, но в ней находились два дивана и столик посередине. Видимо, комната отдыха или что-то типа того. Когда он усадил меня на диван, сразу же засуетился вокруг, видимо, чтобы обработать рану на голове? Через пару минут он сел рядом и по особенному прижал меня к себе. Аккуратно, нежно, бережливо и крепко. В груди волнами расплылось приятное ощущение. Было так тепло и хорошо, что я прижался к чужой груди сильнее. Меня начали гладить по волосам. – Ты такой неуклюжий, милый.       И когда вновь открыл глаза, увидел не комнату отдыха, а свою. Приятное чувство тепла пропало и я испугался, что насовсем. Никогда больше не почувствовать мне этого уюта с тем человеком, который обнимал меня так, будто я самое важное и дорогое на всей планете. И если это был сон, то самый прекрасный на свете. Всхлипнул и понял, что совсем расклеился. Голову пронзило болью, но я не обратил внимания и снова подошёл к окну, аккуратно раздвигая шторы. На улице все было так же темно, противно и шёл дождь, а ещё… – Да что тебе нужно?! – Резко распахнув дверь, выпалил я. Попытался прожечь дырку в нем взглядом, но не получилось. – Россия, у тебя кровь? – Меня как током шибануло, я быстро мазнул рукой по лбу и посмотрел на неё. И вправду кровь – я пошатнулся и, зуб даю, точно бы упал на задницу, но Пендос схватил меня за руку, вымазавшись в моей крови. И испуганно посмотрел в его глаза. Ярко-голубые, одинакового цвета. Куда же пропал карий цвет? Линзы?       В груди тепло, голова кружится, все так же разглядываю его, а он не менее шокировано смотрит на меня. Так и простояли мы несколько секунд. А Секунды длились словно нарочно очень долго. – Стоишь? – Стою. – И отпустил.       И снова напряженная тишина. Я неотрывно пялился на Америку. Стоит на пороге всё такой же мокрый и продрогший, разглядывает свою испачканную руку. Очки висели на воротнике рубашки цвета охры, белые кроссовки все в грязи, края брюк тоже. Волосы растрепались, а глаза… – Ты носишь линзы? – Парень отвлёкся и поднял взгляд. Стало ясно – его раскрыли. – У тебя, вроде, карие.       Добавив «вроде», я понадеялся, что это будет похоже на случайность. Случайно заметил, а не в упор разглядывал твоё лико, Америка проклятущий. Но я точно был уверен в том, что видел тогда, вопреки всяким своим словам сомнения. – Так зачем пришёл? – Незваный гость отрицательно мотнул головой, поджимая губы. – Захотел и пришёл. – Судя по выражению лица, он был не в восторге от такого. А я уж тем более! Хотя мне было приятно, что про меня не забыли. Я мягко улыбнулся ему. – Что интересного расскажешь? Раз пришёл и вломился в мой дом, будь так добр. – Угостишь чаем? – США состроил что-то типа жалобной мордашки, но глаза все те же – хитрые, как у лиса. Чувствую себя колобком из сказки, но отказывать ему не стал. Мне все ещё льстил тот факт, что он бог знает сколько простоял на улице под дверью. Под моей дверью. – Или у тебя только vodka? – Откуда вы это берете? – Я усмехнулся и протянул гостю тапки, чтобы он переобулся. – Что берём? – Удивленно взглянув на обувь, он пожал плечами и нехотя начал снимать свою. – Про водку. – А разве нет? – Лицо Америки покраснело так, будто его поймали за просмотром дешевой порнушки.       Я вздохнул и прошёл на кухню, оставляя вопрос без ответа. Казалось, было давно пора смириться с этим стереотипом обо мне, но мне было всё интересно, кто придумал сей вымышленный факт? У отца сухой закон был, а сейчас самая бухающая в мире это Литва. Правда, не она, а её люди. Саму сестрицу это не очень заботило, судя по всему. На вопросы со стороны она лишь пожимала плечами и молчала. Всё-таки мы суверенные государства и имеем право не отвечать на подобные вопросы, касающиеся внутренних проблем.       Только когда я налил США чай и поставил на стол небольшую плетённую корзинку со сладостями, осознал окончательно, что передо мной сидит никто иной, как вечный соперник, с превеликим удовольствием уминающий печенье за обе щеки. Моё добродушие к этой стране после всего поразила меня самого и я почувствовал себя не в своей тарелке. Зона комфорта нарушена, теперь хочется выгнать его поскорее. – Против Турции Евросоюз хочет ввести санкции. – Прервался Америка. Я мрачно взглянул на него. – Не моя идея. – А чья тогда? – Я тут не причём, честно. – Он снова окинул меня взглядом и продолжил. – Но сам Турция санкций не боится, говорит, что ему все равно. Да и не только ему. – Из-за тебя. – Попытался вспомнить сколько таких бумаг валяется у меня в кабинете. – Это больше не наказание, а бытовуха. Ты доигрался.       И улыбаюсь, как кот. Хотелось сказать «допизделся», но остановил себя. В последнее время совсем перестал контролировать свой язык… – Скажи, чего ты добиваешься своим поведением и отношением ко мне? Третьей войны? – Возможно. – Тихо ответил тот. Кулаки непроизвольно сжались. – И сейчас самый удачный момент, Россия, чтобы уничтожить тебя.       Я продолжал улыбаться с выражением лица «да что ты говоришь?» и подпер голову рукой в ожидании чего-то. Наверное, объявлении войны? Или каких-то действий с его стороны. – Но я не подлая змея, как наши праотцы, чтобы сражаться со слабыми. Мне нужен интересный, сильный и достойный соперник. Не люблю играть в детск... – США, ты шутишь?       Он посмотрел на меня ещё раз, заинтересованно наклонив голову слегка вбок. Видно, что не шутит, но в глазах так и читалась неуверенность данного решения. Хмыкнув, я взял печенюшку из корзинки и положил к себе в рот. Молчание затягивалось, Америка сделал вид, что он наслаждается чаем, хотя сам не пил. Кружку к губам поднёс, но глотков не делал. Актёром он был прекрасным, стоит всего лишь взглянуть на то, как он общается с остальными странами. В лицо улыбается странам Третьего мира, а на самом деле так и распирает от отвращения к ним. – Вкусный чай? – Вежливо поинтересовался я, собеседник несильно нахмурился, но быстро взял эмоции и мимику под контроль. – Yes… – Уходи. – You know, Russia, I want… – Голос дрожал, видимо, волнуется? – Я хотел сделать тебе одно весьма интересное и выгодное предложение, но видимо, не сегодня.       США поднялся со своего места, неотрывно смотря на меня. Теперь по глазам вижу беспокойство и тревогу. К счастью или нет, но ни в каких предложениях, тем более от него, я заинтересован не был. – Я могу помочь обработать твою рану. – Ха! Спасибо, но нет! Ты уже как-то помог моему отцу умереть.       И тут мы замерли на своих местах. Я совсем не ожидал от себя такого ответа и мне стало дико стыдно, пускай это и было правдой. Стыдоба резко сменилась горечью. В горле встал ком из слёз и тоски, глаза неприятно защипало. Прямо сейчас мне захотелось высказать Америке всё, что я думаю и не только о нём, обо всех. А еще хотелось закричать во всю глотку от обиды на несправедливость этого мира ко мне.