camwhore

I'm the one you want, not the one you tryna save I got a broken heart, you were like a blade Tearing me apart, but I kinda like the pain

      Вся катастрофа в том, что Чуя замечает его взгляд. Сверлящий. Ядовитый.       Горящие злостью глаза, совсем чёрные на бледном лице. Закушенные губы.       — Что? — раздражённо переспрашивает Чуя, остановившись на полпути прочь. — Прости, если я сказал что-то…       — Ужасное? — Дазай метко заканчивает за него.       — Как будто пьяные люди могут иначе, — Чуя нелепо и невпопад отмахивается, понимая, что взгляд Дазая поджигает его кровь лучше любой выпивки. Он не должен оставаться здесь. Ни Чуя, ни Дазай. Им нужно поскорее разойтись, пока не случилось что-то дерьмовое.       — Не знаю, как там другие люди, но ты можешь. Ты гораздо лучше, чем пытаешься казаться.       — Ты тоже.       Дазай замирает, как будто Чуя только что влепил ему пощёчину, и несколько бесконечно долгих секунд думает о чём-то. О, это мучительные мысли. Совершенно точно. Чуя видит их в складке между бровями и поджатых губах. В длинных пальцах, нервно теребящих ворот рубашки. В наклоне головы, выражающем напряженное ожидание.              Ну. Уходи к себе. Спасайся.       Дазай — несколько резких шагов вперед. Дазай — столкновение на таранной скорости, по живому и в мясо. Чуя едва удерживается на ногах, когда гибкое и настырное тело бесцеремонно врезается в него.       Зачем тебе это? Я ведь не откажу.       Дазай впивается в губы Чуи с таким ожесточением, как будто хочет до крови прокусить и за что-то наказать (да ладно, Чуя понимает, за что). Он на вкус — самая замечательная ошибка. Такая, какую в тридцать себе уже не прощают, но какой жаждут.       — Давай, — сбивчиво шепчет Дазай. — Оттолкни и покажи, какой ты правильный.       Пощади.       Чуя перехватывает запястья, но Дазай оказывается куда проворнее — высвобождается и расстегивает рубашку, которая соскальзывает с плеч на пол. Острые ключицы. Такие острые, что впору порезаться. Такие беззащитные. И Чуя припадает к ним губами, прикусывает мягкую кожу со слепой варварской мстительностью.       — Только один раз, Дазай, только один раз.       — И больше ты так не облажаешься. Да-да. Верю.       Неумолимая сила Дазая не в том, какой он красивый. Чуя, на четвертом десятке, умеет говорить «нет» своим ебучим хотелкам, особенно если они нарушают такое себе душевное равновесие.       Сила Дазая в бесстрашии. Абсолютно ебанутом и отчаянном бесстрашии.       С которым он тянет Чую на себя, требует внимания.       Чуя вот его, хрупкого и анемичного, одной рукой мог бы пополам разбить.       А вместо этого — поддается, принимает поражения и уже без всякого отрицания тянет к себе в спальню. Внутренне содрогается, обнаруживая, что путь до кровати — всего-навсего двадцать широких шагов и одно ударенное об косяк плечо. Его, разумеется. Потому что инстинктивно развернулся так, чтобы закрыть Дазая от коварства планировки.       У ж а с н о.       Что потом? Цветы и конфеты? Кофе в постель?       Упаси, Боже.       Дазай падает спиной на заправленную кровать, но не отпускает настырных обвитых вокруг шеи Чуи рук, и тот падает следом. Ну, какие были шансы удержаться? И от падения, и подальше — от Дазая.       — Зачем ты это делаешь? — так непривычно переводить с языка разума, когда параллельно бесстыдно говорит безумие.       И у этого безумия совершенно человеческое лицо. Потрясающее тело. Запах шампуня и геля для душа.       — Чтобы ты перестал строить из себя святого.       Вот как.       Что ж, приемлемо.       На самом деле, все приемлемо. Все, что уже юркой змеей проскользнуло в душу и поселилось в голове.       Ебаное море вздохов. Бархатных-бархатных вздохов на ухо.       Ебаный океан глаз.       Почему-то чернильно-черный.       Чуя просыпается перед самым рассветом от жуткого сушняка и головной боли. Удивительно, но Дазай, эта бесстыдная сука, даже не потрудился уйти к себе. Остался в кровати Чуи, как бы показывая: ну, посмотри, что ты со мной наделал, и мне понравилось.       А посмотреть есть на что. Все плечи с выступающими косточками — красные и фиолетовые. Вся шея с маленькой абстрактной татуировкой по линии сонной артерии — ебаный космос. И ключицы, и под ними, и вплоть до впалого живота.       Дикарь.       Чуя просто сраный дикарь, которому впервые залили этила до звона в ушах.       Если это и был план Дазая, — вызвать сострадание и отвращение, — то он справился на все сто.       Чуя осторожно выползает из кровати, стараясь не задеть Дазая лишний раз, и бредет в ванную. Вода из-под крана — теплая, нагревшаяся в трубах, но и так пойдет. Выбирать все равно не приходится, потому что путь до кухни Чуя не осилит.       Не сблевать, пожалуйста, не сблевать.       Возвращение назад, к теплому спящему Дазаю, — невъебенный квест в обход тошноты и головокружения.       Так хуёво было, пожалуй, лет десять назад, когда Чуя выпускался из универа и решил допиться с подругой чуть ли не до алкогольной комы. Ее звали Гин и очень скоро она потерялась. Просто растворилась в длинном списке контактов.       Кажется, она тогда выиграла тот марафон.       А Чуя проиграл, вскоре лишившись единственного близкого человека.       Чуя осторожно кладет голову на подушку. Он старается не шевелиться лишний раз, чтобы не усугублять плачевную ситуацию. Вот реально. Настолько плохо, что хоть рыдай. Впрочем, толку мало.       Дазай шевелится, переворачиваясь на другой бок, и закидывает руку Чуе поперек груди. Желудок угрожающе бурчит. Господи, прости нас, бестолковых и слабых людей, за все, что мы творим с собой.       Чуя, скосив глаза вниз, смотрит на руку. Кожа белая и неровная. Борозды шрамов видны даже в слабом свете только-только начинающегося пасмурного дня.       Выходит, так ты и справляешься.       Все ещё лучше, чем я.       Теоретически — дело совсем простое.              Просто выкинь Дазая из дома, и всё.       Практически — выходит немного не так.       Чуя — специалист по абстракциям. На своей долбаной работе он только и делает, что составляет сметы на очередной дерьмовый проект для отмыва денег. Невидимые миллионы йен сюда, ещё десять — туда, и неплохо бы по пути вычеркнуть из списка пару десятков сотрудников. Потом понять, что вышло хуёво, и впопыхах попросить Мори найти тридцать новых. Чуть позже вычеркнуть их из сметы тоже.       За цифрами — реальные человеческие лица и жизни. Реальные семьи, внезапно потерявшие почти весь свой доход. Реальные кредиторы, настойчиво стучащиеся в двери ипотечных домов. Реальные проблемы. Реальные мини-трагедии с неизвестным исходом.       Начни разматывать клубок — сойдёшь с ума.       Ответственность — вот, что человечеству нужно. Чтобы каждый мог сам взглянуть на результат своих решений. Чтобы каждый из обманутых и уволенных Мори работников мог подойти к Чуе и хорошенько, прям от души, въебать ему. Может, тогда он стал бы лучше. Или хотя бы осторожнее.       Чуя понимает значимость ответственности лишь тогда, когда не находит слов, чтобы попросить Дазая съехать.       Как это сказать?       «Съеби, а то мне до трясучки не нравится то, что я не могу безраздельно владеть тобой»?       «Меня мама с папой не воспитали, поэтому теперь я бешусь каждый раз, когда не получаю чего-то»?       «Папу я, кстати, вообще не знал, так что у меня нет хорошей ролевой модели».       Звучит?       Да вроде нихуя.       Чуя пытается целых два раза, но в итоге вместо всего важного и необходимого желает приятного дня и с поджатым хвостом съёбывает на работу. И ведь, если хорошенько подумать, Дазай даже не крайний случай. Он — отнюдь не бедный рядовой сотрудник уёбищной компании, которая стремится поиметь каждого. Он — при каких-никаких деньгах и великолепных перспективах в эскорте.       И всё же ему придётся срочно искать что-то. Не было бы проблемой, если бы большинство арендодателей не стремилось залезть потенциальному квартиранту в задницу с намерением проверить платёжеспособность.              А покажите-ка справку о доходах. Желательно за последние десять лет. Ага. Неплохо. Так, дальше. Характеристику от прошлых арендодателей покажете? Нет? Ну, тогда хуй вам.       Поход к проктологу покажется менее некомфортным, чем вся эта ебучая пляска вокруг аренды.       Документ ради документа, чтобы потом подписать другой документ.       Чуя не замечает, как посреди офиса скармливает прожорливому шредеру чистовой — блять! — вариант отчета для Мори. Слишком поздно. Недельная работа выходит наружу бумажными кудряшками. Вот цена всему, что Чуя делает в последние годы.             Как назло, именно сейчас Мори решает выйти из кабинета и пристально осмотреть свои владения. Его взгляд хищно падает на Чую.       — Накахара! — зовет он издалека. — Что в шредере?       — Да так, мусор.       Мори недоверчиво хмыкает и снова скрывается за тяжелой дубовой дверью.       А ведь правда мусор. Даже если не врать — мусор.       Дазай вовсе не избегает Чую. Наоборот. Он носит свои дурацкие футболки с глубоким вырезом и заправляет за уши тёмные пряди, которые обычно щекочут шею. Синева сходит до ужаса медленно.       — Мы взрослые люди, Чуя, — издевательски легко произносит он, поднося к губам чашку с кофе. — А значит, не стесняемся, правда?       Чуя не стесняется. Нисколько. Просто он в ахуе от жизни. От того, как впервые не способен принять хоть какое-нибудь решение, даже самое тупое.       — И ты всегда можешь разорвать договор, — Дазай продолжает ввинчивать слова шурупами в виски. — Я всё пойму.       Чуя не отвечает. Он забирает свой сэндвич со стола, раскрывает пластиковую упаковку, но в итоге, глядя на Дазая, кладет всё обратно и уходит в спальню. В последнее время это что-то вроде глубокой норы, где можно переждать особенно неприятные моменты.       Беда в том, что каждый второй момент — неприятный.       Оказывается, у Дазая есть сестра. Вроде как сводная, с чертами лица помягче, но в ней — такая же тонкая, на грани болезненности, красота и великолепный рост вкупе с природным изяществом тела. Её зовут Акико Йосано, и она не протягивает Чуе руки, когда представляется.       Её появление на пороге — интригующее, но совершенно точно хуёвое событие.       — Накахара Чуя, — настороженно отвечает он и невольно отступает на шаг назад. — Чем обязан?       У Йосано — пустые холодные глаза и плотоядная улыбка.       — Насколько я знаю, мой брат живет у тебя.       И никакого тебе вежливого «вы».       — Верно. Его сейчас нет дома, ушёл час назад, но он исправно платит и…       — Ты в курсе, чем он тебе платит? — Йосано нетерпеливо перебивает, явно не собираясь задерживаться тут ни секунды дольше необходимого.       — Йенами.       Чуя строит из себя безнадёжного идиота, но, очевидно, зря. Йосано хрипловато смеётся. Её с Дазаем сходство испаряется, как будто лёгкая туманная дымка спадает и оставляет за собой чёткую картинку. Чуе кажется, что он никогда не встречал женщину, которая становилась бы настолько пугающей за долю секунды.       — Слушай, у него нет никого, кто о нём позаботился бы, — Йосано поджимает губы. — И ты, — она окатывает его ледяным презрением, — ты точно не походишь на благодетеля.       Чуя осознаёт, к чему Йосано клонит. И он, в принципе, согласен. Благодетель из него — как святая из потаскухи.       Но.       Она не имеет права притаскиваться сюда и разбрасываться нравоучениями. Особенно с учётом того, что Чуя действительно пытается выбраться из этих непонятных недоотношений.       Лжец.       Никаких отношений.       Но и никаких усилий.       — Где ваши — или его — родители?       — Во Флориде. Переехали недавно.       Вот так поворот. Родители с американским гражданством, а универ Дазаю оплатить не в состоянии.       Да и Йосано, судя по одежде, явно не нуждается в деньгах.       — Тогда какого хера он…       Йосано зло хмыкает.       — Не надо, — она угрожающе качает головой. — Просто передай Дазаю.       И она достаёт из маленькой сумочки несколько упаковок таблеток.       После ухода Йосано (разумеется, она слишком сдержана и горда для того, чтобы хлопать дверью) Чуя рассматривает таблетки и гуглит несколько названий. Без сюрпризов. Антидепрессанты. Сильнодействующие. Требующие рецепта.       Нет, ему, Чуе, это дерьмо точно не нужно.       Но, когда Дазай возвращается, таблетки оказываются в его руках, а сам Чуя ничего не спрашивает о Йосано.