Чёрная роза

Пламя свечи безмолвно горело, давая мягкий тёплый свет тёмному пространству. Во мраке ночи на фитиле плясал яркий огонёк, однако Ягеру казалось, что это не просто пламя: в нём виднелись знакомые черты обнажённого хрупкого, но в тоже время округлого женского тела, хитрая улыбка фройляйн Шварц и колдовские серые глаза, напоминающие цветом грозовое небо. Что-то в ней было, что заставляло его всё чаще и чаще думать о ней. Что произошло с грозным немцем? Это, безусловно, интересная игра, но, похоже, мужчина начинал в ней проигрывать, теряя былые позиции. Конечно, он не был влюблён как мальчишка, но его притягивала и манила эта женщина. Словно коварным колдовством она заняла мысли Ягера, не желая покидать их. Немец в сотый раз изучал досье немки и его заполняли противоречивые чувства: сводящая с ума страсть и безудержная тревога. Одна часть мужчины хотела зажать фройляйн в тёмном углу и заставить так бесстыдно и развратно стонать и впиваться в его спину, а вторая вопила об опасности! От немки исходил лёгкий, едва уловимый флёр угрозы, что тёмной дымкой засел в подсознании и лишил штандертенфюрера былого спокойствия. Впрочем, негативные и откровенно тревожные мысли немец списывали на ситуацию на Западном фронте — полный крах! Войска отступают! К счастью, им вовремя выслали подмогу и положение обещает вернуться в прежнее выигрышное русло, но скольких людей они уже потеряли? Русский — жестокий и изворотливый враг способный истерзать не только тело, но и душу. Кому, как не Ягеру знать об этом? Роза лежала в кровати и вспоминала, как пару дней тому назад, когда штандертенфюрер был вынужден оставаться в постели: он не выпускал её из своего кабинета — мужчине было попросту очень скучно и потому Клаус просто переключил внимание, обычно отведённое работе, на темноволосую фройляйн и плотским развлечениям с ней. Девушка неимоверно стыдилась этого, но ей всё же было с немцем чертовски хорошо! Однако сильнее всего горели в ней не воспоминания страстных утех, а такое невинное, и вместе с тем разрушающее в ней все моральные оковы, прикосновение: тогда его глаза блеснули из темноты, а рука вдруг нежно опустилась на ее кисть. От этого Роза тихо прерывисто вздрогнула, к её ужасу, в его коснании не было ничего отталкивающего или противного, хотя она и хотела б, чтобы Ягер порождал в ней неистовое отвращение, но он лишь брал в плен её сердце, которое предательски охотно сдавалось ему. Ладонь Клауса была теплой и слегка шершавой. Как штандертенфюрер волновал ее, как нещадно девушку влекло к нему! Он провел своим большим пальцем по бледной кисти с тонкими запястьями —чуть выше, где было особо чувствительное место отчётливо виднелись синие венки. От этого простого почти ласкового прикосновения её сердце затрепетало в неистовом ритме, лишая возможности свободно дышать. По коже Розы побежали мурашки, а в её глазах вдруг вспыхнуло что-то неясное для немца и тщательно скрываемое для неё — порочная влюблённость. Полюбить врага! Это преступление перед родиной, этим она очернит свою честь, поэтому девушка нещадно давила в себе это чувство, заглушая голос сердца. Были ли у неё сомнения насчёт убийства Ягера — конечно, да, и много, но отсупится ли она от своей миссии? Никогда! Ни за что! Она убьёт фрица, даже если из-за этого ей придётся удавиться самой! — «Да что же со мной происходит?!» — думала девушка в смятении и с толикой отчаяния. — «Это ведь простое прикосновение! Передо мной сидит враг!» — вот только можно ли его назвать врагом? С одной стороны — они по разные стороны баррикад, а с другой — и она, и Ягер лишь солдаты, попавшие в ад под именем «Война». Ему тоже было больно от смерти товарищей, в нём тоже пылало желание мести и в то же время немец не был безжалостным убийцей, садистом. Хоть он и фриц, но всё же имел представление о чести и достоинстве, в отличие от Гейдриха. Да, она уже много узнала об оберштурмбаннфюрере, чтобы начать неистово презирать его, но, чёрт возьми, Роза никак не могла зацепиться за какое-нибудь преступление Ягера, потому что все его действия на войне можно было объяснить — он боролся за родину, как и она! В тоже время безгрешным немец вовсе не был — на его допросах ломались все, даже самые стойкие, к несчастью, попавшиеся партизаны. Мужчина, к её удивлению, не пытал: не отрезал пальцев, не вырвал ногтей, как Оскар, но он убивал, терзал морально, словно высасывал и жизнь, и волю, превращая даже самого гордого и сильного в слабого, безвольного. Немец находил самые тёмные и потаённые уголки человеческой души и нещадно давил на них. Она однажды присутствовала на таком допросе: Ягер тогда вошёл в сырую камеру как всегда чёткой и уверенной походкой, а в глазах виделась страшная холодность и презрение. Немец несколько секунд молча смотрел на партизана, словно изучая его, а потом ледяным тоном сказал: «Что ты делал в пригороде Кракова, Иван?» — после этих слов повисла тишина и Клаус бросил металлический вопросительный взгляд на переводчицу, которая почему-то медлила с переводом и она это заметила. То была её оплошность, которую девушка, конечно же, немедленно исправила, с безучастным видом объясняя слова штандертенфюрера партизану. Бородатый мужчина слушал и даже не думал хоть что-то сказать, смотря на Клауса с вызовом, что не утаилось от немца, но он пока что не подавал вида, что заметил это. — Ты знаешь сколько русских в лагере? Больше тысячи! Просто представь, что все эти люди будут убиты, только потому, что ты промолчал! Мы, немцы, никогда бы не отправили товарища умирать в угоду лживой гордости, — партизан явно был одним из тех людей, кто готов молчать до последнего, даже если с него будут медленно срезать кожу заживо, такому не нужно угрожать, ведь это на него не подействует. Нужно поставить под вопрос его честь и достоинство. Сказать, что всё, во что он верил и за что боролся — ложь. Тогда этот человек выйдет из себя, и выведать нужную информацию будет проще простого. — В вас, русских, есть одна мерзкая черта — вы только ради призрачной гордости и признания готовы чуть ли не собственными руками убить своего. Грызёте друг другу глотки, чтобы показать, что вы «герои»! — говорил Ягер с надменной ухмылкой на лице: он видел, что партизан от этого приходит в дикую ярость, неистовство, что его глаза наливаются кровью. То, что нужно! Сверля друг друга взглядом мужчины словно забыли о переводчице. Воздух в помещении будто бы накалился от пламени презрения и в то же время здесь царил страшный холод и сырость. Роза с жалостью смотрела на своего соотечественника. В ней плескалась тоска, но на лице была лишь безучастная холодность. Она ничем не может ему помочь! Мужчина выглядел измученным и уставшим, однако было видно, что это его первый допрос и у Гейдриха он ещё не был — его кровавый почерк сразу был виден на лицах заключённых. Партизана ещё не пытали! Он был цел и с вызовом смотрел Ягеру в лицо. В глазах русского пылал огонь, ярость, жажда мести и презрение к коварному фрицу, ещё не угасшие, живые! — Да что ты знаешь о чести, подлец! Мразь, ублюдок! — кричал партизан, проклиная штандертенфюрера. Девушка словно призрак переводила их перепалку. Клаус был на удивление холоден и спокоен, что несколько обескуражило русского, ведь немчура обычно крайне болезненно реагировала на непризнание их величия. — Уж побольше твоего, Иван, уверяю. Впрочем, я уже понимаю, что ты и твои подельники никчёмны и ни на что не способны. Что вы вообще можете нам сделать? — со змеиной улыбкой прошипел Ягер, откровенно насмехаясь над ним и русский этого не выдержал. — Да мы обложили минами весь ваш гарнизон! Ну и кто из нас жалок, фриц?! — план штандертенфюрера сработал безошибочно, так сказать «на ура»: мужчина искусно использовал маленькую слабость Ивана и тот очень быстро раскололся. От этого на его лице отразилась хитрая самодовольная ухмылка, а русский лишь через пару секунд сообразил, что только что сказал! — В аду для тебя есть отдельный котёл, ублюдок! Чтоб и ты, и твоя Германия горели синим пламенем! Будь ты проклят, сука! — в бессильном отчаянии кричал Иван, оскалившись. Фриц даже не пытал его, а он раскололся, понимаете! Какой позор! Как так можно? Русский чувствовал себя Иудой, гнусным предателем, а от мерзкой улыбки фрица было ещё горше. Переводчица всё так же переводила, не вставляя в этот диалог ни единого собственного слова, но после шквала этих отчаянных проклятий всё же задала вопрос Ягеру: «Что мы будем делать с этим русским дальше?» — её тон был как всегда холоден и сдержан, но её сердце буквально сжалось, упало, с ужасом ожидая вердикта. — Он нам больше не нужен, фройляйн Шварц. Думаю, отдать его Гейдриху. — хладнокровно ответил Ягер, всё ещё бросая презрительные взгляды на Ивана. — Может вы позволите мне поупражняться на нём в стрельбе, штандертенфюрер? Я бы не хотела терять точность прицела, а он прекрасная мишень, не находите? — говорила Роуз с нотками металла в голосе. Весь её вид излучал жестокую холодность, с тонким флёром бесчеловечья и садизма, однако под маской гнусного убийства была добродетель, ведь Роза убьёт его быстро, безболезненно, в то время как оберштурмбаннфюрер будет медленно истезать партизана, испытывая почти что наслаждение от криков чудовищной боли и предсмертельной агонии. — Если вы так хотите, фройляйн, то я вам позволяю, — эти слова отобразили хитрую улыбку на лице железной бесчувственной немки и в следующее мгновение в её руках оказался револьвер. Пуля прошла у русского меж бровей, в ту же секунду убив его. Тот даже боли почувствовать не успел, ведь выстрел был точным, направленным на быструю смерть.  — Вы чертовски хороши в стрельбе, фройляйн Шварц, — вкрадчиво сказал немец и убрал непослушный локон девушке за ухо, проведя большим пальцем по острой скуле. Его руки были облачены в чёрные кожаные перчатки, которые лишали прикосновения теплоты. — Благодарю вас, штандертенфюрер. Мне очень льстит ваша похвала, — со слабой улыбкой ответила Роза. Её сердце стало колотиться как бешеное, как только она встретилась с ледяными глазами Ягера. Что с ней сделал подлый фриц? Что натворил в её душе? Ночь — пора грехов, однако здесь, в концлагере, настоящее зло жило днём, а когда небо застилали звёзды, оно сменялось лишь мелкими шалостями и тайнами. Была одна девушка, полячка. Она работала проституткой, развлекая эсэсовцев, однако к одному она ходила не для того, чтобы получить скромный заработок, а чтобы почувствовать себя пусть нелюбимой, но любящей женщиной. Оберштурмбаннфюрер занимал особое место в её ещё не замёршем, не окаменевшем сердце. Агнешка была довольно симпатичной молодой девушкой с рыжими огненными волосами и конопушками на лице. Худая и высокая она напоминала колдыбистую девочку-подростка, хоть и была гораздо старше. Её карие глаза, устремлённые на Оскара излучали любовь и большую привязанность, которую та даже не пыталась скрыть, впрочем, она и не хотела делать из этого тайну. — Оберштурмбаннфюрер, вам когда-нибудь говорили, как вы красивы? — переливистым звонким голосом спросила полячка. Обнажённая, она лежала рядом с ним, уткнувшись ему в грудь, в её взгляде читалась преданность, а тот, развалившись, курил дешёвый табак, стряхивая пепел прямо на пол. — Конечно, — самодовольно хмыкнул немец, с слегка нетрезвыми нотками в голосе, — знаешь, за что ты мне нравишься, а, Агнешка? — спросил Гейдрих и от этих слов щёки девушки вспыхнули, а в глазах блеснула радость. Для неё это было больше, чем просто слова, она всё ещё верила в любовь. — Ты как полупородистая побитая болонка — что бы ни случилось всё равно любишь своего хозяина… — продолжил Оскар и громко заржал от своей «искромётной шутки», а полячка опустила тёмные глаза, в которых едва блестели слёзы, грустно улыбнувшись. Как ей хотелось доказать, что она ничуть не хуже немки! — Думаю, я скоро стану штандертенфюрером, а Ягер канет в Лету… — весело продолжил он, делая глоток доброго виски прямо из бутылки. Его так раздражало, что Клаусу всё удаётся. В школьные годы он люто ненавидел Ягера за то, что тот был из благородной и состоятельной семьи, завидовал уму, завидовал тому, что тот был не каким-то чахликом-ботаном, а сильным парнем, что всегда мог дать отпор то язвительной колностью, а то и просто дать в морду. У него, у Гейдриха, семья была совершенно иная: домой он приходил в старую обшарпанную маленькую квартирку, где громко работало радио, вещая какую-то программу. Его мама часто была пьяна и лежала на кровати в беспамятстве, что-то тихо бубня, а отец, напротив, никогда не пил, но был ужасно вспыльчив и жесток. Мужчину таким сделала бедность и прочие неприятные жизненные обстоятельства. Отец постоянно порол маленького Оскара за любую даже самую невинную шалость или незначительную ошибку. Тот часто любил ставить Ягера ему в пример, что только укрепляло ненависть светловолосого немца. СС стало для него неким спасением, лазейкой из тирании, но даже тут Клаус его обошёл, получив звание выше, чем у него, взяв его в подчинение. — Этот тот, что со шрамами? — неуверенно спросила рыжая девушка, боязливо взглянув на немца, лицо которого было мрачным и угрюмым, несмотря на весёлый тон. — Да, именно он, — ответил Оскар, сделав очередной глоток виски и допив чёртову бутылку. Даже переводчица, которую он хотел соблазнить, и та досталась Ягеру! Все его проблемы были бы решены, отдай штандертенфюрер богу душу: Гейдрих получил бы и должность, и уважение, вышел бы победителем из многолетней войны за превосходство! — Твой начальник заболел? — всё тем же тихим голосом спрашивала Агнешка, с благоговением смотря на объект своего обожания. Её тоненькие ручки водили по его рельефной груди, вырисовывая какие-то кружевные узоры. Руки девушки были такими нежными и тёплыми, любящими. — Ну… не совсем. — уклончиво ответил Гейдрих и грубо впился в губы полячки. Он совершенно не заботился об ощущениях девушки, которые она испытывала с ним, мня себя и так божественным, просто превосходным любовником. А Агнешка потакала его мнению, делая вид, что ей безумно хорошо с ним, хотя на самом деле она чувствовала наслаждение лишь оттого, что любила его. Он, к сожалению, был ужасным, совершенно холодным любовником. Возможно, потому что его эгоизм отражался даже здесь, в постели. Но вот вопрос — смогла бы она также любить его, если б знала, как жесток он к заключённым, особенно к политическим. Если бы она знала, что тот ворует из их еды, не давая им положенного питания и продавая её в близлежащих городах, если б знала, что он творит на допросах! Однако девушка и не хотела этого знать, она видела перед собой красивого немца, оберштурмбаннфюрера, и не желала видеть его недостатков: не замечала эгоизма, жестокости, завистливости. Но можем ли мы обвинять в глупости несчастную влюблённую девушку, что вынуждена продавать своё тело, чтобы выжить? Рождественская ночь. Как она прекрасна и атмосферна! Это главный праздник в году, который внушает веру в чудо, не даёт в нём сомневаться, возвращает на фронт беспечную радость, хоть и не надолго. Это торжество все ждали с особым трепетом, потому немцы решили провести его вне стен лагеря — в городе. Зал ресторана заранее был украшен еловыми венками, яркими золотистыми гирляндами, в середине зала стояла небольшая ярко-зелёная ель, изучающая сильный еловый запах, на которой горели белые тонкие свечи. Искусно играла скрипка, стол был накрыт богато — по-праздничному, а вино лилось алой рекой. В эту ночь война и смерть были забыты, в эту ночь все вернулись в мирное время. Да! Пусть это жестокий самообман и завтра война снова вернётся, но разве это так плохо, если маленькая ложь делает хоть ненадолго счастливым? Элегантное чёрное платье выгодно подчёркивало стройную фигуру немки, а глубокий вырез на спине придавал образу некой томности, загадки. Строгий, слегка надменный холодный взгляд, тёмные волосы с пепельным отливом, точёные скулы — всё это делало её вид каким-то колдовским, нечеловеческим. Уверенной статной походкой она шла по залу, её осанка была идеальной, однако в какой-то момент всё внутри неё резко застыло — за барной стойкой сидел Борис, пока что не заметя её. Роза продолжала гордо идти, не подавая виду, что узнала его, но её взгляд, прежде устремлённый вперед, теперь нещадно впился в лицо русского, что сидел вполоборота. Она иногда вспоминала тот поцелуй на перроне под проливным дождём, однако не чувствовала ничего, кроме жалости и смятения. А вот чёртов Ягер её ужасно волновал. Его лёгкие прикосновения и поцелуи буквально сводили с ума! Русская так и не признала перед собой свою такую неправильную, почти что грешную влюблённость, однако она всё-таки не могла приказать своему сердцу и оттого оно всегда билось чаще едва девушка завидит Клауса. Ледяной взгляд немца заставляя кровь русской вскипать, а душа от этого билась в смертельной агонии…