Чёрная роза

Ягер медленно шёл по разбомблённой улице, пытаясь узнать в этих мёртвых руинах родные места. Пламя сравняло с землёй практически всё! От его детства и юности остался лишь пепел, что медленно оседает на земле и горечью отдаётся в сердце. Здесь даже не было пыли — его заменила чёрная сажа, которую ледяной ветер разносил всё дальше и дальше. Снега здесь тоже не было — была лишь выжженная земля. Дома, знакомые с ранних лет теперь стояли разбитые, мрачные и мёртвые — их уничтожило вражеское пламя. Повсюду валялись обломки, что некогда скрывали тела несчастных, мучительно погибших при бомбардировке. Клаус похоронил своих родителей вчера. Из-за кровавой войны, которой, казалось, не было конца и края, не у всех людей была своя могила, а гробы уже и вовсе давно стали роскошью. Каково это — умереть, не имея вообще ничего? Даже чёртовой могилы! Благо, для Ягера это не было проблемой — его родители были похоронены по-человечески и, казалось, что вместе с ними в землю ушёл и человек, которого штандертенфюрер так яростно старался в себе спасти. Русские — вот истинные звери! Мерзкие выродки! Холодная ненависть охватила его, а глаза неистово пылали тихой яростью. Раньше ему казалось, что он просто не способен на большее презрение, но сейчас, когда они отобрали у него последнюю частичку, связывающую его с мирным прошлым, с жизнью и светом, мужчина решил, что будет мстить, подобно Сатане. — …Таким образом мы заманим русских в ловушку. Они организовали штаб на границе Польши. Мы возьмём их врасплох! Они и не подозревают, что нам о них известно. Мы нуждаемся в вас, штандертенфюрер. Вы сможете вернуться к своим лагерным обязанностям чуть позже (если, конечно, вернётесь из боя), а пока нам нужен ваш опыт и мастерство. Их мало. Всего лишь одна рота. Танковая дивизия с вами во главе выедет ранним утром и разгромит их к чёртовой матери. Пленных не брать! Уничтожить всех до единого! — приказал седой группенфюрер, снизу вверх смотря на штандертенфюрера из-за своего невысокого роста. — Будет исполнено. — холодно ответил Ягер. В его глазах горело адское пламя мести, что вместо крови бежало по венам немца. Его рука невольно легла на револьвер за пазухой, что принесло в его истерзанную душу холодное спокойствие и уверенность в предстоящем деле. — Хайль Гитлер! — крикнул группенфюрер подчиненному на прощание, кинув зигу, и Клаус ответил тем же. Этим же вечером немец покинул родную Германию, намереваясь покорить русских ублюдков любой ценой, ведь терять-то ему больше нечего. И уже к утру целая танковая дивизия выдвинулась на задание и Ягер вёл их за собой. Он чётко объяснил план действий подчинённым и те стремительно шли в бой, не жалея ни врага, ни себя. В полшестого утра танковая дивизия напала на русских и хоть те действительно были застигнуты врасплох, немцы всё же встретили жёсткое сопротивление. Русские не собирались сдаваться без боя, что только сильнее подогревало в Ягере смертельный азарт. Два танка Т-34 выдвинулись в бой, против немецких пантер. Но что они могли против целой дивизии? Поражение русских было лишь вопросом времени. Оглушающий взрыв! И вот один русский танк объят адским огнём, что мучительно пожирал тела экипажа. Именно Клаус подбил его бездушным и чётким выстрелом, а когда и второй танк был подбит, немцы открыли огонь по оставшимся солдатам, те, в свою очередь, отстреливались в ответ. Одну пантеру поглотило смертоносное пламя от взорвавшегося под гусеницами снаряда, а ответным огнём они забрали несколько единиц вражеской армии. Но немцы сильно превосходили их числом, уж не говоря об оружии. — Подлая немчура! Я собственными руками придушу эту гадину. Вон, вон их начальник, — с презрением и гневом говорил старшина Жуковский, завидя Ягера в бинокль. Тот как раз открыл огонь по красноармейцам. И русский ринулся в бой. Пристрелив, как собак, несколько фрицев, он направил револьвер прямо на Клауса, нажав на курок и… ничего не произошло! Пуль больше не было и потому русский кинулся в бой без оружия. Однако немец не был обескуражен подобным, ведь был опытным солдатом и бойцом. Он многое повидал за время службы. Оба мужчины упали на землю, пытаясь побороть друг друга. Катаясь по земле, они проклинали противника на родных языках и матеря на чём свет стоит. Русский стал бить Ягера по лицу, сев на него сверху. Он разбил штандертенфюреру губу и рассёк бровь, и потянулся к шее фрица, но немец среагировал быстро, мгновенно и перекатился так, что уже враг оказался на земле и Клаус железной хваткой вцепился ему в горло одной рукой, а второй схватил револьвер и пустил пулю русскому прямо меж бровей. Тот умер мгновенно и когда Ягер отпустил горло старшины, из его лёгких вышел воздух, что по звуку напоминал хриплый стон боли, однако мужчина уже был мёртв. Из-за этого феномена на войне мертвецов часто принимали за живых. Бывало, покойники так вздыхали в ещё незарытых братских могилах, словно из последних сил оплакивая загубленную, отнятую жизнь. Бой окончен. Ягер одержал безоговорочную победу. Его сердце уже не клокотало с той яростью, что была в нём вчера, ведь он чувствовал, как русские начали расплачиваться за то, что отняли у него всё, что вообще можно отнять у человека. Немец такого им никогда не простит! — Штандертенфюрер Клаус Ягер вернулся, — объявил Тилике холодным мартовским вечером. Полтора месяца назад немец покинул лагерь, ничего не сказав, и вот он прибыл обратно. Роуз была этому несказанно рада, ведь всё же осознала свои чувства, благодаря этому расставанию. И это стало её новой болью. Как она могла полюбить врага?! Что с ней стало? Та, что поклялась убить коварного фрица теперь отдала ему своё сердце. Поначалу-то она пыталась отмахнуться — мол, кажется ей это, ведь этого просто не может быть, но потом позорно сдалась! И теперь усиленно думала о том, почему в лице этого злодея она больше не видит врага и убийцу. Её сердце уже давно замирало от его ледяного взора, что порождал в ней волну пьянящей страсти. Неужели она уже давно покорилась ему? Розе было нестерпимо больно оттого, что ее одолевают подобные мысли, но она ничего не могла с собой поделать. А самое ужасное, что она не женщина, нет. Она солдат и у неё не должно быть эмоций. Русская служит СССР и её предательская любовь не должна сделать из неё дезертира. Роза здесь для того, чтобы убить Ягера. Убить собственной рукой! Боже, как ей не хотелось об этом думать! Впрочем, она проживёт не намного дольше Клауса, умрёт вслед за ним, но разве может эта мысль унять агонию влюблённого сердца? Плевать! В её жизни было так мало хорошего, так почему бы не побыть счастливой хоть пару мгновений? Роуз, не дождавшись утра, тихо кралась по мрачному коридору лагерного управления, направляясь в кабинет Ягера. Во тьме ясно виднелась свастика на флагах, что висели здесь повсюду. Она настолько часто их видела, что уж перестала обращать на них внимание. А тем более сейчас флаги совершенно не занимали её. Штандертенфюрер здесь! Отворя дубовую дверь, она застала его пьющего в одиночестве крепкий виски. В руке Ягера дымилась курительная трубка, заполняя комнату запахом дорогого табака, что уже давно стал ассоциироваться у русской именно с этим мужчиной. Выражение тоски и горечи плескались в металлическом взгляде, и от этого ей словно резануло сердце. — Штандертенфюрер? Что произошло, что с вами? — взволнованно спросила девушка, стремительно приблизившись к немцу. — Не важно, я… просто потерял кое-что очень ценное, — грустно усмехнулся Ягер. По его голосу было понятно, что мужчина изрядно пьян. Впрочем, это можно было понять и по полупустой бутылке виски, одиноко стоявшей на столе. — А что же вы потеряли, позвольте спросить? — Семью, фройляйн. Два месяца назад, когда бомбили Берлин, я думаю вы знаете о той бомбардировке, снаряды попали в мой дом. Родители погибли мгновенно. Сгорели. Там даже хоронить было нечего. — тихим хриплым голосом говорил Ягер, а девушка медленно опустилась на стул рядом с ним и закурила сигарету. — А что сталось с вашей семьёй? Я знаю, что у вас тоже никого не осталось. — Ну, я росла без отца, а мать умерла от пневмонии в тридцать седьмом, больше родных у меня нет, — ответила русская. Биографию Шварц та изучила досконально. А как быть с её настоящей семьёй? Что сгубило их? Отец Розы погиб на фронте в сорок первом с высоким чином. Посмертно награждён, как герой Советского Союза, а мать пропала без вести. Навряд ли жива. Но об этом никто не узнает, не сможет, ведь она больше не Роза, она Роуз, немка! — Мне жаль, штандертенфюрер, очень жаль. Я соболезную вам. — тихо сказала девушка и накрыла своей холодной рукой руку Ягера. В его взгляде читалась боль, тоска и ненависть. Он снова сделал затяжку крепкого табака, словно желая убить дымом эту боль. — Русские, фройляйн. Они подлые убийцы! Выдели бы вы, что творилось на фронтах в сорок втором! — эти слова ранили Розу в глубине души, словно вырывали из неё сердце медленно и садистично, однако снаружи она оставалась всё той же непоколибимой Роуз Шварц. В ответ на бездушную фразу девушка не сказала ни слова. Просто впилась в его губы. Этот поцелуй был горьким и, как не странно, нежным. Ягер притянул её за талию и усадил к себе на колени, а она так бесстыдно обвила руками его шею. Ей этого не хватало, да и ему тоже. Как бы они это не отрицали — между ними была любовь. Любовь, которой суждено погибнуть. Однако какое значение это имеет сейчас, когда им так хорошо вместе? Когда они заполняют душевную пустоту друг друга. На войне вообще мало что может длиться долго… Её ловкие тонкие пальцы очень быстро расправились с рубашкой Клауса, отбросив её за ненадобностью. Руки девушки блуждали по мужской груди, а он тем временем стянул с неё ночную сорочку, в которой она к нему явилась. Под ней не было совсем ничего и потому девушка оказалась совершенно обнажённой, что лишь сильнее распалило немца. Он почувствовал волну огня в своих венах. Его рука медленно спускалась по её узкой спине, слегка поглаживая её. Поцелуй из нежного перерос в страстный и жадный и им казалось, что в их телах горит жаркое неистовое пламя. — Я не могу больше, штандертенфюрер… — простонала Роза и потянулась к пряжке мужского ремня. Мгновенье и Ягер предстал перед ней совершенно нагой. Они страстно желали друг друга. Девушка вернулась на колени Клауса, медленно опускаясь на него. Он стал двигаться в ней, а она плавно двигала бёдрами ему в ответ. С её губ срывались такие сладостные стоны. — Мне очень не хватало в-в-ас… — тихо прошептала Роза Ягеру на ушко. Он стал целовать её шею, оставляя красные следы на нежной белой коже. Его руки ласкали её бедра, сжимая ягодицы, с губ штандертенфюрера срывались тихие хриплые стоны. Он ускорил темп. Девушке казалось, будто комната плывёт пред её глазами или это она просто опьянела от сладостных ощущений? Вдруг Клаус поднял девушку на руки и посадил на стол, снова входя в неё, тем самым вырвав из её груди очередное сладостное «ах». Он чувствовал, что мышцы девушки стали сокращаться вокруг него и потому ускорил и без того неистовый темп. Разрядка пришла к ним почти одновременно — он услышал, как кричит фройляйн Шварц и дошёл до пика наслаждения, навалившись на неё всем телом. Мужчина буквально вжал её в стол. — Вы сегодня останетесь со мной, — сказал Ягер тоном, не терпящим возражений. Впрочем, она и не хотела уходить. Пара легла в постель и девушка мгновенно заснула, удобно устроившись на мужской груди. Красные лучи восходящего мартовского солнца пробирались в тёмную комнату, падая прямо на лицо Клауса, лишая его сна. Хоть и нехотя, он всё же открыл глаза. Фройляйн Шварц спала, скинув с себя одеяло во сне. Ягер нежно провёл рукой от обнажённой груди до плоского живота. — «Этот шрам грубоват для аппендицита» — подумал немец, заметя грубую полосу на нежной женской коже. Конечно, ведь тот создавался почти в полевых условиях. — Штандертенфюрер… — прошептала девушка в полусне, почувствовав его горячие руки на своей коже… Двенадцать часов утра. Солнце уже заняло своё место на небосклоне и даже немного припекало, несмотря на холодный воздух. Ягер уверенно вышел на лагерный плац, где Гейдрих по обыкновению работал с арестантами. Все заключённые сразу опустили свои взоры в землю: они знали единое правило — нельзя смотреть эсэсовцам в глаза, но помимо этого нужно было ещё и изучить повадки отдельных личностей, чтобы выжить. К примеру, если оберштурмбаннфюрер орет: «Ну и кто вы, а?» Нужно отвечать: «Жиды мы, жиды!» Вне зависимости от того — еврей ты или нет. С ним всегда нужно было соглашаться и лагерные это прекрасно усвоили, но вот о Ягере они не знали абсолютно ничего. Как с ним вести себя? Что отвечать на вопросы? Неизвестно и оттого ещё страшнее! — Мне нужны добровольцы для работы в медблоке, — громко и уверенно объявил Ягер. — Те, у кого есть медицинское образование — шаг вперёд!  — но заключённые даже не собирались шевелиться, ведь добровольцы никогда не возвращались. — Почему они настолько худые и слабые, оберштурмбаннфюрер? — вдруг спросил Ягер, у него родилось некое подозрение. Оскар посмотрел на него вопросительно и немного испуганно, но ничего не сказал. Просто промолчал. — Так, ты, расскажи-ка мне, что входит в ваш рацион, — задал вопрос Клаус еврейскому арестанту, но заключённый лишь молчал, округлив глаза в испуге и потупив взгляд. — Ты понимаешь немецкий? — приподняв бровь, спросил штандертенфюрер. Его голос был жёстким, но пока без раздражения. Немец стоял чуть поодаль него, побоявшись подцепить какую-нибудь заразу от узника, и потому мог видеть каждый его жест и эмоцию — худой мужчина переминался с ноги на ногу от волнения. — Я… я п… понимаю вас, штандертенфюрер, — заикаясь, тихо сказал арестант, смотря себе под ноги. — Так каков ваш рацион? — холодно задал вопрос немец, уже теряя терпение от нерешительности этого арестанта, однако голос всё еще звучал спокойно, хоть и жёстко. — С утра нам выдают пайку хлеба, а вечером хлеб и суп (на деле же это была просто какая-то пустая баланда), — продолжая заикаться, тихо отвечал заключённый. Ягер заметил, что Гейдрих уж больно нервничает, а это значит, что ему есть, что скрывать. — А как же сахар? Раз в неделю вам должны выдавать ещё и маргарин, — арестант украдкой посмотрел на оберштурмбаннфюрера, и тот взглядом давал понять, что у узника будут большие проблемы, если он сознается. — Так вам дают сахар и маргарин? — с напором спросил Клаус, словно выжигая холодным взглядом душу арестанта. У того затряслись руки. — Д-да, — всё так же заикаясь, соврал заключённый, побоявшись вспышки гнева Гейдриха, ведь прекрасно знал, чем это грозит. — А если правду? Третий раз спрашивать не буду, учти… — немец ясно дал понять, что ему лучше сию же минуту сказать правду и не лгать. — Нет, не дают… Только хлеб и суп. — ярость все же проскользнула на лице штандертенфюрера и арестант уже попрощался с жизнью. — Как это понимать, оберштурмбаннфюрер? Где все эти продукты?! Вы понимаете, что истощённые заключённые работать не могут?! А это, в свою очередь, несёт огромные убытки экономике Германии! — заорал Ягер, а Гейдрих стоял, не зная, что ответить, Клаус продолжал, — чтобы сегодня же заключённым выдали сахар! Я проверю, — взгляд Ягера упал на трясущегося арестанта, что от страха был в полуобморочном состоянии. — Какой ты номер? —  спросил немец у узника. — Шесть тысяч триста сорок второй, штандертенфюрер. — дрожащим голосом объявил мужчина. — Если завтра я не досчитаюсь этого заключённого, оберштурмбаннфюрер, сделаю вам выговор. А если подобная ситуация повторится вновь, напишу рапорт в Берлин и вас отправят в Россию, как рядового. Вам ясно? — признаться честно, Клаус спас заключённого по большей части, только ради того, чтобы ещё сильнее позлить Гейдриха и отомстить ему за липовые доносы. Его гнев сильно забавлял Ягера. Уж больно смехотворно блондин выходил из себя. — Так точно! — ответил оберштурмбаннфюрер, отдав честь и поспешно удалился. Так глупо попасться! Позор! — А ты, шесть тысяч триста сорок второй, каждую неделю будешь докладывать мне о вашем рационе и даже не думай что-нибудь утаить от меня. Я не терплю обмана. — объявил Клаус и увёл нескольких заключённых для работы в медблок, ведь своего персонала уже не хватало. — «Ягер сука! Чтоб ты подох, как собака!» — чертыхался про себя Гейдрих…