Чёрная роза

Ночь — пора страсти и тайного влечения, когда всё тайное становится явным, когда слетают маски с лиц человеческих и исчезает ложь. В этом и есть столь желанное нам волшебство тёмного времени суток, однако люди, ослеплённые любовью, зачастую не способны увидеть магию ночи. — Что-то ты сегодня какая-то скучная, Агнешка, — с ноткой претензии в голосе говорил Оскар, с презрением смотря на полячку и выкуривая уже вторую сигарету после их близости. Он развалился на белоснежной постели, а она сидела с краю, поджав под себя ноги и поникнув плечами. — Простите, оберштурмбаннфюрер, я… я просто сама не своя после смерти Маришки… — Маришка? Это кто такая? Я всех из вас знаю, но о такой слышу впервые, — с интересом сказал Гейдрих, всматриваясь в её печальное лицо и пытаясь увидеть в ней ту же жизнерадостную и улыбчивую девушку, с которой ему было так хорошо и интересно. Да, он совершенно не любил её, но ему нравилось, что она влюблена в него по уши. Это тешило его больное самолюбие. К тому же, он всегда мог взвалить все свои проблемы на неё, ведь она никогда не уставала слушать его нытьё о том, что Ягер такой подлый ублюдок, и что он отобрал у него, у Гейдриха, всё, что только можно, но скоро, конечно же, восторжествует справедливость… — Такая худая блондинка. Вы должны её знать, — тихо ответила Агнешка, ещё сильнее поникнув плечами. Она еле-еле сдерживала слёзы. Её нижняя губа дрожала, однако она не позволяла себе заплакать, боясь испортить Гейдриху вечер. — А-а-а, да, помню такую, — ухмыльнувшись, довольно причмокнул Оскар, вспомнив, как на одном из вечеров отвёл ту девушку в казарму, — ну и что с ней случилось? — У неё же был диабет первого типа и она, сколько её помню, всегда колола себе инсулин. Вчера всё было как обычно, но она, похоже, вколола себе слишком большую дозу. Утром Маришка так и не проснулась и… Мы подозреваем, что это было самоубийство. Она намеренно лишила себя жизни! — А чего ей не жилось-то? Получает удовольствие, а ей ещё и деньги за это платят. Живи и радуйся! — искренне негодовал Оскар и, стряхнув пепел прямо на пол, подложил одну руку себе под голову, с интересом наблюдая за своей любовницей. Агнешка посмотрела на него печальным тяжёлым взором. Он никогда не узнает, каково это — быть публичным! Ведь публичная — значит ничья! Каждый может причинить ей боль, унизить, оскорбить, обидеть… А о каком удовольствии может идти речь, когда тебя касаются мерзкие похотливые руки пьяных солдафонов?! Полячка больше жизни любила Оскара, и каждая ночь, проведённая с другим, морально убивала, уничтожала её, вырывая из неё несчастное влюблённое сердце. После каждого раза она рыдала и была не в силах остановить себя. Только любимые руки могли принести ей покой и наслаждение. Всё внутри неё трепетало от каждого взгляда, каждого прикосновения жестокого немца. Конечно, она знала, что Оскар совсем не любит её, но… какое это имело значение? Ведь она-то любила. Девушка готова была расстаться с жизнью ради него, готова была пойти на всё! — У неё на то, видимо, были причины. — тихо выдавила из себя эти слова полячка, не поднимая глаз. Она никогда не расскажет ему, как на самом деле живётся публичной девке. — А разве инсулин так опасен? — всё ещё с интересом наблюдая за ней, задал вопрос немец, ведь он никогда не слышал, чтобы из-за этого хоть кто-то умирал. — Передозировка может убить очень быстро. Человек начинает чувствовать слабость и головную боль, сердцебиение ускоряется, появляются судороги, а потом несчастный теряет сознание. Дальше кома и… смерть, — ответила полячка. Её голос был как всегда тихим, дрожащим, а слово «смерть» она вообще произнесла едва слышно, словно боясь его, — мы сегодня вызывали врача и он нам рассказал это. Она была такая бледная, с синими губами и… — А если человек никогда не принимал инсулин, то установить причину смерти будет крайне трудно! — почти безумно протороторил он, перебив её. Так ведь?! — Да… — прошептала рыжеволосая девушка и подняла поражённые глаза не жестокого любовника. К чему сейчас этот вопрос? — Ах, Агнешка, вот за это я тебя и люблю — ты всегда подаёшь прекрасные идеи! — хитро сказал немец, уже витая в своих преступных мыслях. — Вы правда любите меня? — шокировано спросила девушка, снова подняв на мужчину свои тёмные глаза, полные едва сдерживаемых слёз. Он ничего не ответил ей, просто по-скотски поцеловал её, а через какое-то время сказал: «Знаешь, мне нужна будет твоя помощь, Агнешка. Ты ведь любишь меня, правда?..» Заключённые старательно расчищали от снега мрачный лагерный плац, поднимая свои печальные глаза к пасмурному грозовому небу. Среди арестантов уже давно гуляли слухи о том, что Германия проиграет войну, что уже скоро русские будут здесь. Спасут, освободят их! Осталось пережить совсем немного! Хотя… в концлагере прожитый день приравнивается к целой жизни. У заключённых была лишь одна мечта — проснуться завтра. Но сейчас была надежда! Надежда, которая уже давно умерла в их сердцах, ожила вновь, понимаете? Она вернула измождённым мученикам волю к жизни, вернула мечту о вожделенной свободе! — Азар, что-то немцы больно щедры, не находишь? Видать чувствуют, что пришла смерть и по их мерзкие душонки, — почти безумно шептал один из заключённых, боязливо озираясь по сторонам. Надежда на жизнь буквально сводила его с ума. — А вы видели лицо этого ублюдка, когда начальник устроил ему разнос! Он был красный как рак от злости! — Старик Либерман уже мёртв, мёртв, говорю вам! Это его последние деньки. Да, да, поверьте, я знаю о чём говорю! Как только начальник потеряет интерес к нам, Гейдрих ему отомстит, ещё и на нашем бараке отыграется! Ай-яй, сбереги Бог наши грешные души! — хватаясь за голову, причитал несчастный. — Чего шепчетесь, жидовское отродье, а-ну быстро работать! — заорал Оскар, пустив пули им под ноги, отчего изголодалых арестантов пробрала неистовая дрожь. Немец, конечно, не слышал их разговора, иначе бы бедолаги уже были мертвы, но он явно был не в настроении сегодня. Какой-то взвинченный, нервный, а завидя штандертенфюрера ещё издалека, он аж затрясся от злобы и ненависти, стискивая зубы. Ягер чёткой походкой вышел на лагерный плац, насмешливо глядя на соотечественника. Все заключённые мигом опустили глаза, ведь это одно из главных правил в лагере среди арестантов. Немцы, они ведь чувствуют страх! Клаус кивнул из вежливости Гейдриху в знак приветствия, встав перед строем заключённых. — Итак, шесть тысяч триста сорок второй, шаг вперёд! — громогласно объявил штандертенфюрер, бросив подозрительный взгляд на строй заключённых и скрестив руки за спиной. Один из арестантов нерешительно шагнул откуда-то из конца шеренги, хотя, будь его воля, он бы просто спрятался за спинами товарищей, но Ягер явно не оставил бы этого без внимания, поэтому ему пришлось выйти, превозмогая страх. — Вам выдали сахар? — спросил немец, смотря сверху вниз на маленького, сухого и седого арестанта с трясущимися руками. — Д-да, шта… штандертен…фюрер, — сильно заикаясь, ответил старик, округлив печальные глаза и быстро потупив взгляд, не успев поднять его на Ягера. — «Только не смотреть, только не смотреть!» — думал седой невольник, старик. Впрочем, старику-то было всего лишь сорок семь, просто в концлагере человек стареет гораздо быстрее: в воздухе витала смерть и с каждым вздохом костлявая алчно выжирала несчастные мгновения никчёмной жизни арестантов. — Сколько трупов на сегодня? — безэмоционально спрашивал немец, прикрывая рукой слабое пламя спички и закуривая трубку с дорогим табаком. — Ночью погибло лишь тридцать три человека, — доложил невольник, ответственный за подсчёт арестантов, погибших за ночь. То был политический заключённый высокого роста с иссиня-чёрными волосами. Он говорил с сильным акцентом, но из-за отсутствия передних зубов было трудно определить, с каким именно. — А вчера ночью? — которо спросил Ягер, выпуская изо рта ароматный дым. — Сто пятьдесят семь… — ответил темноволосый арестант, бросив боязливый взгляд на Гейдриха, чьё лицо искажалось гримасой злобы. Шесть тысяч триста сорок второй, стоя напротив Ягера, жадно вдыхал табачный дым, ведь тот приглушал зверский голод. Штандертенфюрер заметил это и, немного подумав, достал из нагрудного кармана своего кителя пачку сигарет фройляйн Шварц. Он протянул тому четыре сигареты, но арестант не торопился их брать: в полном шоке тот поднял на немца печальные слезящиеся глаза, боясь принять их. В его взгляде читалась борьба между животным страхом и светлой надеждой. — Возьми, это награда за службу мне, — ухмыльнувшись, сказал Ягер, бросив насмешливый и вместе с тем презрительный взгляд на Гейдриха, а тот в раздражении сжимал руку в кулак и скрежетал зубами. Голубоглазому немцу доставляло неимоверное удовлетворение наблюдать искажённое гримасой злобы лицо сослуживца, хоть это и было крайне мелочно. Именно для этого он и затеял весь этот фарс с заключёнными, чтобы, задев его гордость, наказать Оскара за присваивание имущества Германии и, конечно, липовые доносы, которые могли стоить Ягеру не только должности, но и жизни. — Бл-благодар-рю вас, шта-шта-ндертен-фюрер. Дай вам Б-бог здоровь-вья, — рассыпался в благодарностях невольник, прижав сигареты к сердцу, ведь это самое ценное, что у него было. Он мог выменить у других заключённых еду в обмен на них! Сегодня костлявая точно не явится за ним, не придёт! — Ты поняла, что должна сделать, Агнешка? — не терпящим возражений тоном, сказал Гейдрих, как хищник обойдя девушку со спины. В комнате царила тьма и лишь жалкая настольная лампа давала неясный свет, однако любовникам это не мешало. — Поняла, оберштурмбаннфюрер. Но… что, если меня поймают? Меня ведь убьют на месте! — У кабинета Ягера нет охраны. Разве что щенок Тилике может зайти, но я отвлеку его, заняв чем-нибудь. К тому же, если Ягер умрёт, штандертенфюрером стану я. — А как же та темноволосая гордая женщина, оберштурмбаннфюрер, если она зайдёт? Она ведь спит с ним, я точно знаю это. — Фройляйн Шварц никогда не приходит к нему так рано, ведь и у него, и у неё есть работа, не глупи, Агнешка. Лагерное управление будет почти пустым с утра. Тебе никто не сможет помешать. Даже если Ягер будет кричать, его всё равно никто не услышит, а когда труп обнаружат, будет слишком поздно, — с безумным взглядом говорил он. — Будь уверена, ты получишь своё вознаграждение, — сказал Оскар и улыбнулся воистину по-дьявольски, уже воображая, как займёт желанную высокую должность. — Мне нужны только вы… — прошептала Агнешка, заглянув с собачьей преданностью Оскару в глаза. Если бы вы знали, как она его любила! Девушка готова была бездумно рисковать своей жизнью, пойти на любое преступление! Лишь бы любимый был счастлив. Он сказал ей, что любит её, любит, понимаете? Полячка не смела даже мечтать об этом, а сейчас это стало явью! Единственной помехой их любви был чёртов Ягер. Гейдрих, положа руку на сердце, поклялся, что после смерти этого ублюдка ничто и никогда не сможет разлучить их. И она поверила ему. Рыжеволосая девушка тихо кралась по хорошо освещённому коридору лагерного управления, пугаясь каждого шороха. Да, она боялась, ведь не каждый день ей приходится убивать высшие чины СС, но несмотря на животный страх, полячка продолжала идти к своей цели. Только он мешает их с Оскаром счастью, а значит, этот ублюдок должен быть убит, и как можно скорее. Она не позволит какому-то скоту с комплексом бога разлучить её с Гейдрихом! — «Вот она — та самая дверь! Он там!» — думала девушка, вынимая шприц из-за пазухи и боязливо оглядываясь по сторонам. Как не странно, её руки совсем не тряслись, не дрожали, а ум сохранил свою ясность, даже несмотря на чудовищную опасность. Кабинет оказался незапертым и Агнешка беспрепятственно вошла, держа шприц за спиной. Ягер сидел за своим рабочим столом, разбирая многочисленные документы и даже не сразу заметил незваную гостью. Однако, подняв свои глаза, мужчина просто-напросто опешил! Даже солдаты не смели войти в его кабинет без разрешения, а сейчас перед ним стоит какая-то наглая самовольно вошедшая девка. Но прежде, чем Ягер успел возмутиться, Агнешка тихо и боязливо сказала: «Извините, штандертенфюрер. Меня послали сказать, что в казармах перестрелка!» — Что?! — взревел немец, резко вскочив из рабочего кресла, и кинулся к двери. Но он не успел открыть её. Повернуться к рыжеволосой девушке спиной было его роковой ошибкой: она мгновенно вонзила ему в шею шприц с инсулином. Ягер оттолкнул Агнешку от себя, но больше ничего сделать не смог из-за быстро накрывающей его слабости и судорог в конечностях. У мужчины подкосились ноги и он рухнул на землю, чувствуя ужасное головокружение. Ягер был не в силах подняться. В его взгляде читались ярость и непонимание. — Вы слишком долго были помехой у нас с оберштурмбаннфюрером на пути. Я не позволю отобрать у себя любовь… Он, в отличие от вас, честный человек, а потому вы не будете долго мучиться. Я вколола вам инсулин. Вы умрёте быстро, штандертенфюрер, — с безумным видом лепетала девушка. Мужчина уже было хотел позвать караульных, ведь у него теперь каждая минута на счету, но Агнешка быстро закрыла ему рот, не дав закричать. Ягер не мог оттолкнуть её из-за слабости и полячка знала это, чувствовала свою власть.  — Можете кричать сколько угодно, вас всё равно никто не услышит. Здесь нет ни одной живой души кроме меня и вас, — сказала девушка, с ненавистью смотря немцу в глаза. — Ты проживёшь ненамного дольше меня. Гейдрих пристрелить тебя, как лишнего свидетеля, сообщницу, — хрипло сказал Ягер, сохранив металл в голосе, несмотря на эту ситуацию. — Он любит меня! — гневно крикнула полячка, наблюдая, как немец тихо рассмеялся, поражаясь её глупости. Умирает и всё равно цинично насмехается над ней! Сука! — Этот трус даже убить меня самостоятельно побоялся и подослал тебя! А ты просто наивная шлюха, которую пристрелят, как собаку, как только ты перестанешь быть полезной! Наивная идиотка! — Такой ублюдок как вы жизни не достоин! — с презрением крикнула полячка и выбежала из кабинета. Русская чётким шагом шла по коридору лагерного управления, постукивая каблуками. Она направлялась к штандертенфюреру. Девушка не могла этого объяснить, но её буквально тянуло в кабинет к Ягеру. Ей почему-то казалось, что должно произойти что-то плохое, немка чувствовала угрозу, опасность. Тревога не давала ей покоя. Выйдя из-за угла, Роза увидела, как рыжая девушка быстро выбежала из кабинета Ягера, даже не заметив немку, хотя та шла довольно громко. Вся эта ситуация даже не была похожа на правду, но что-то ужасное точно произошло, Роза чувствовала это и потому она стремительно побежала к любимому немцу. Её сердце словно кольнуло в мрачном предчувствии. Дрожащей рукой русская отворила дверь и ужаснулась тому, что увидела: Ягер бледный лежал на полу, его били страшные судороги, а взгляд был почти стеклянным. — Штандертенфюрер, что с вами, штандертенфюрер! — крикнула немка, упав перед ним на колени. Она стала прощупывать ему пульс и, о боже, его сердце колотилось, как бешеное! Роуз никак не могла понять, что с ним происходит.  — Инсулин. Эта шлюха вколола мне инсулин… — слабым и хриплым голосом прошептал Ягер, чувствуя, как начинает терять сознание. Комната плыла перед его глазами. Все застилалось тёмной пеленой. — Штандертенфюрер, смотрите на меня, не закрывайте глаза, не закрывайте! Нет, нет, не делайте этого, штандертенфюрер! — дрожащим голосом молила немка. — «Сахар! Ему нужен сахар!» — понеслось у Розы в голове и девушка кинулась к шкафу. Дрожащими руками она насыпала две столовые ложки сахара в стакан с водой и дала выпить это Ягеру…