Чёрная роза

Потолок медблока. Боже, сколько же раз он вот так просыпался, бездумно глядя в оштукатуренный белый потолок, не совсем понимая, где он, чёрт возьми, находится. Единственное, что Клаус осознавал отчётливо и ясно — что ему чертовски хреново. Будто бы он попал под гусеницы вражеского танка и тот медленно переехал его, превратив кости в труху. Мужчина чувствовал сильную слабость, головную боль и лёгкую тошноту. Ягеру было так плохо, что он даже не мог просто радоваться тому, что остался жив. Снова! Смерть вновь обошла его стороной. Всё-таки голубоглазый бессердечный немец был любимцем коварной фортуны. Клаус хотел было подняться с постели, но как только он привстал при помощи локтя, у него мгновенно потемнело в глазах и он рухнул обратно на белоснежную подушку. Сознание Клаус, благо, не потерял, но комната снова плыла перед его глазами. — Штандертенфюрер? Вы так быстро пришли в себя. Как ваше самочувствие? — обеспокоенно спросила темноволосая немка, все это время безмолвно стоящая у окна. Она нервно теребила в руках занавеску, как вдруг заметила движение за своей спиной. Она так боялась, что Ягер больше не проснётся. Одна только мысль, что если бы она не пришла, он бы умер, страшила её до дрожи. Но он пришёл в себя. Он живой! Роза — женщина, которая здесь, чтобы беспощадно отнять у него эту жизнь, и именно она спасла любимого безукоризненно бесчувственного немца, у которого в душе, казалось, жила лишь зимняя стужа. Однако скоро ей придётся убить его, несчастная русская чувствовала это: приказ не заставит долго себя ждать и ей снова придётся увидеть бледное лицо, искажённое мукой смертельной агонии. И глаза полные боли предательства. Но Роуз это сделает, несмотря ни на что, её рука не дрогнет, она не сможет ослушаться, не посмеет нарушить приказ! Ей не должна мешать чёртова любовь, ведь она прежде всего солдат. У неё есть долг перед родиной. Русские войска наступают, им осталось так мало времени… Роза, по сути, спасла Ягера сейчас, чтобы холодной безжалостной рукой убить его позже! Девушка понимала это и ужасное осознание крайне болезненно терзало её несчастное кровоточащее сердце. В жизни у неё так мало было хорошего! Он стал её спасением и самым страшным проклятием одновременно. Немка очень долго убивала в себе человека и это не прошло даром: она знала — дадут приказ, и она даже вопреки себе всё равно отнимет жизнь любимого гордого немца. Но почему же ослабела рука, не знающая ранее пощады? Это было так просто раньше — убийство. Всего лишь очередная неприятность, очередной выстрел. Просто громкий залп, кровь и запах пороха. Русская никогда не боялась этого, но… что с ней стало сейчас? В кого она превратилась? Полюбить врага, убийцу! Отдать душу фрицу, немчуре! А впрочем, велика ли между ними разница? Просто задумайтесь — и он, и она убивают хладнокровно и расчётливо, без сожаления, они привыкли считаться прежде всего с долгом, приказом, выгодой, но никак не с жизнью. На войне слово «жизнь» вообще теряет всякий смысл, превращаясь лишь в жалкую несбыточную мечту, мучительно терзающую сознание, не боле. В её голове лихорадочно металась мысль — «А может стоило дать ему умереть?» Ягер бы погиб быстро, безболезненно. Роза, безусловно, была бы безутешна, однако уничтожала бы её душу именно горечь потери любимого человека, нестерпимая боль в кровоточащем сердце и тёмная, словно бесконечная пелена страданий, а так её убьёт понимание, что именно она повинна в его гибели. И от этого никак не скрыться, не убежать, не спрятаться! Никак, понимаете?! У неё просто нет выбора. Своей собственной рукой Роуз отберёт у себя и любимого, и впервые воспылавшую в ней любовь, и недолгую, такую горестную жизнь. Безусловно, девушка ненадолго переживёт Ягера, ведь убийство такого влиятельного человека не сойдёт ей с рук. Прибыв сюда, она уже знала, что никогда не вернётся назад. Вполне возможно, их разделят лишь жалкие минуты. Может, они ещё встретятся в аду? Может, именно в вечных страданиях геенны огненной они наконец смогут любить, не боясь гестапо? Хоть в аду… Сначала Роза неподвижно стояла у кровати штандертенфюрера, словно мраморное изваяние, и безмолвно наблюдала, как он спит. Его грудь плавно вздымалась, дыхание было ровным, мирным. Во сне лицо мужчины всегда переставало быть надменным, угрожающим и опасным: оно становилось мирным, однако так и оставалось безэмоциональным, строгим и холодным. Даже во сне штандертенфюрер оставался штандертенфюрером, несмотря на утерю лика опасности. Они ведь так похожи: он носил такую же маску холодного безразличия, что и она, являясь прежде всего солдатом, служащим родине, а уж потом человеком, мужчиной, немцем. Но сейчас это было не важно… Вот он лежит, лежит живой! Живой, понимаете?! Клаус дышал и это уже для Розы было великим счастьем. Красный свет безжизненного мартовского солнца едва падал на израненное лицо немца, еле-еле освещая его — на нём блестели слёзы. И нет, не его, он не плакал, никогда не плакал, не позволял себе этого. Это были слёзы безутешной русской, которая полюбила его вопреки всему, потеряла маску жестокости, бесчеловечья и безразличия. А что же он? Он ведь тоже полюбил её. Конечно, мужчина никогда не говорил об этом, не пытался, даже виду не подавал, не хотел, однако в его душе уже давно пылало жаркое пламя, о котором Роза даже не смела подозревать! Немка и не хотела бы этого знать, ведь тогда она не просто убьёт любовь. Она убьёт любовь взаимную, так безумно вспыхнувшую в их истерзанных сердцах. Любовь на войне… Только холодные, жестокие люди могут так страстно любить. Он, к своему стыду, не успел затушить предательскую искру вовремя, и теперь она перевоплотилась в смертельный пожар, покоривший и нещадно терзавший одинокую душу. Ах, знал бы Клаус, что полюбил того, кого поклялся уничтожить. Кого ненавидел всем сердцем и душой. Русская, она ведь русская! В её жилах течёт кровь тех, кто уничтожил всё, что только мог любить немец, что было ему дорого, но им, русским стервятникам, показалось этого мало, они решили залезть к нему в душу и поработить даже отчаянно сопротивляющиеся ледяное арийское сердце. — Фройляйн Шварц? Что вы здесь делаете? — спросил только что проснувшийся мужчина, чувствуя, как комната нещадно плывёт перед глазами. — Я так боялась за вас… — только сейчас Клаус заметил предательски серебрящиеся слёзы на лице непоколебимой немки. Он не знал, как на это реагировать, ведь прежде Роуз никогда не обножала перед ним свою душу, что так и оставалась для него загадкой, поэтому он предпочёл сделать вид, будто не заметил отражение человечности на безэмоциональном женском лице. — Что с той рыжей сукой? — неожиданно задал вопрос немец тихим хриплым голосом. Его холодно-голубые глаза буквально воспылали огнём ярости и нечеловеческого презрения. Удивительно, он только-только очнулся, а уже думает о том, как прикончить предателей. — Она в лагере. Думает, что вы мертвы, я приказала пока не трогать её, но за ней следят, — ответила немка, смотря прямо в любимые арийские глаза, пылающие злобой. — Откуда у вас такие полномочия, фройляйн Шварц? Вы ведь не можете отдавать приказы. — спросил Ягер, в вопросительном жесте изогнув бровь. —  Тем не менее приказ все же исполнили. Даже несмотря на отсутствие у меня таких полномочий, штандертенфюрер, — хитро усмехнувшись, ответила немка и обожгла его коварным взором. — Её подослал Гейдрих. Я бы придушил эту падаль собственными руками! Трусливый ублюдок! Он даже не смог прикончить меня самостоятельно! Сукин сын! — гневно шипел Ягер, даже не заметя, что Роза подошла к нему так близко, как только могла и взяла его холодную ладонь в свои, поглаживая большим пальцем чувствительное место на руке, где проступают голубые вены. — Тише… Не ругайтесь, штандертенфюрер. Он не знает, что вы живы и, наверно, уже празднует свою победу. Просто представьте, что с ним станет, когда он увидит вас живого, — с змеиным тоном шептала русская. — Отберите у него всё: и должность, и почёт, и репутацию. Отправьте его простым рядовым в русские окопы. Пусть он узнает, что такое война. Пусть он умрёт, лишившись всего… — Как вы жестоки, фройляйн. Я и не знал, что в вас живёт такая коварная интриганка. Мне нравится ход ваших мыслей, — злобно усмехнувшись, тихо сказал Ягер, проведя пальцем по острой скуле немки. Он стёр её предательские слёзы. Ярость ещё не угасла в его холодном взгляде, но в его голосе уже сквозила игривая хрипотца. — Ели бы не вы, фройляйн Шварц, я бы погиб. Я благодарен вам за свою жизнь, — прошептал Ягер, прожигая своим ледяным арийским взглядом её всё-таки существующее сердце. — Если бы не я… — с горечью прошептала немка и запечатлела едва уловимый поцелуй на виске Клауса. Роза заснула прямо на жёстком стуле, стоящем возле постели штандертенфюрера, не совладав с собой. Ягер был ещё слаб и потому довольно быстро снова провалился в беспамятство после их разговора, а она старательно боролась со сном, но всё же проиграла эту битву. Проснулась она только ближе к полудню, когда лагерный врач скрипнул тяжёлой дверью. — Фройляйн Шварц? Я думал, что вы ушли ещё вечером. — удивлённо спросил доктор, поражённый её пребыванием здесь. — Нет, я не уходила… — задумчиво проговорила Роза, после чего с едва уловимой улыбкой сказала, — Штандертенфюрер просыпался, всё не так плохо! — В самом деле просыпался? — спросил седой врач, который, признаться, был этому крайне рад, ведь если бы Ягер погиб, его место занял бы Гейдрих, которого педантичный доктор не любил за бездумные действия и пьяный дебош. — Да, я даже говорила с ним. В нем горит жажда реванша… — Ну что так долго? — с безумным взглядом спрашивал у самого себя Оскар, ждущий свою помощницу у себя в кабинете. Он нервно стучал пальцами по почти пустому дубовому столу, ведь документации в его распоряжении было немного и залпом выпил рюмку крепкого коньяка, дабы сгладить тревожное ожидание горьким напитком. Прошло пять, десять и даже пятнадцать минут, а Агнешки всё не было. — Где, чёрт возьми, носит эту грязную суку?! — прошипел Оскар, с силой стукнув кулаком по рабочему столу. Именно в этот момент в дверь тихо проскользнула рыжая полячка, которая была подобна тени. — Ты убила его? — с ходу нервно спросил оберштурмбаннфюрер, буквально испепеляя её хищным взглядом. — Да… Теперь ничто не разлучит нас, правда? — собачьей преданностью дрожащим голосом спросила Агнешка, отчего Оскара аж покоробило. Слова Ягера напугали её, изрезали и без того несчастную душу девчонки, которой раз за разом приходилось отрекаться от себя. Так рано повзрослеть, так болезненно потерять и гордость, и честь, и достоинство. И в конечном итоге оказаться здесь. Подарить свою жизнь ему. Гейдрих добился от неё того, чего хотел и теперь она была для него совершенно не интересна. Вот так, словно по щелчку пальцев весь его пыл к рыжеволосой полячке угас, но он решил не выкидывать её сразу. Зачем? Ведь с ней ещё можно позабавиться! Веселье продолжается! — Конечно, Агнешка, ничто не разлучит нас. Ты теперь моя… — в его словах так и сквозила ложь, но девица словно не замечала этого, не хотела замечать, будто пребывая в каком-то трансе. — Я люблю вас, оберштурмбанфюрер, — со слезами на глаз прошептала полячка, смотря прямо в его глаза, в которых не было ничего, кроме презрения. Но она не заметила и этого, ведь пред её взором расстилалась счастливая пелена, которая нещадно скрывала правду. — Встань на колени, Агнешка! — холодно приказал Гейдрих, попутно расстёгивая ремень и спуская брюки.  Им двигала пьяная похоть, ей — собачья любовь. Она беспрекословно выполнила приказ и снова заглянула в его полные презрения глаза. Ему было противны её раболепие и тихие признания в любви и он решил заткнуть ей рот. Чтоб молчала! Так почему бы не совместить приятное с полезным? — Давай, сделай это, — сказал Оскар с презрительно насмешливой пьяной ухмылкой, наконец избавившись от своих штанов. И она сделала. Приняла его плоть в свой рот, остановив поток признаний. И лишь медово-карие глаза горели любовью и собачьей преданностью. На следующие сутки Ягер уже был на ногах и в нём тлело предвкушение удовлетворения от столь низменного падения Гейдриха. Этого подлого ублюдка! Трусливого утырка! Да-а, много оскорблений сыпалось на пока ещё оберштурмбаннфюрера и этот поток гневных мыслей, казалось, нельзя было остановить, но от мысленных ругательств его всё же отвлёк тихий скрип тяжёлой двери. Это была фройляйн Шварц. По обыкновению одетая со строгой элегантностью, но что-то в ней все-таки переменилось. Или ему просто кажется? — Штандертенфюрер? Вы рано проснулись. Неужели жажда мести настолько сильна? — хитро прищурившись, весело спросила коварная фройляйн. Нет, в ней совершенно ничего не изменилось — всё та же безэмоциональная маска холодной игривости скрывало истинное лицо немки, просто Клаус заметил отблеск её души в серых глазах, но он уже в который раз убежал от него, как песок сквозь пальцы. — Когда вы стали читать мои мысли, фройляйн Шварц? — шутливо ответил Ягер, сев на больничную койку. Сегодня у него было прекрасное расположение духа, ведь Оскар доигрался и теперь голубоглазый немец сможет отомстить ему сполна! Отомстить за всё! Раннее утро. Абсолютная тишина, от которой в мгновение не осталось и следа: тяжёлые шаги немецких сапог и цокот каблуков уничтожили безмолвие коридора лагерного управления. Ягер и двое его подчинённых шли, чтобы отобрать у трусоватого немца всё, что он имел. Фройляйн Шварц шла с ними. В этом деле была совершенно не нужна, но ей хотелось увидеть потерянное лицо этого собачьего сына. Она была здесь в качестве зрителя. Они подошли к кабинету пока ещё оберштурмбаннфюрера и Клаус достал ключ от дубовой двери. Но прежде, чем открыть её, он отдал приказ своим сопровождающим: «Не говорите Гейдриху, что я знаю о его преступлении.» — Что вы задумали, штандертенфюрер? — приподняв бровь, спросила безэмоциональная немка, с интересом глядя на Ягера. — Он ведь сразу не признается, в своём преступлении и попытается скинуть всю вину на свою рыжую сучку. Поверьте, я уже давно знаком с ним и прекрасно знаю его повадки. Я дам ему убить её самому, а потом скажу, что знаю правду. Он узнает, что понижен в звании до рядового, как только его польская шлюха перестанет дышать, — сказал Клаус. Сказал так, словно это было какой-то повседневной рутиной. И как ему всегда удаётся сохранить эту безукоризненную маску безразличия? — Жестоко… — ответила немка, хотя и была рада такому исходу событий. Нет, нет, в ней не было и толики садизма, просто Оскар действительно играл с огнём и рано или поздно должен был обжечься. — Зато справедливо! Он слишком долго оставался безнаказанным. — с этими словами Ягер повернул ключ в замке и отворил тяжёлую дверь. Клаус вошёл, оставив сопровождение за дверью. Гейдрих сладко спал, как спят все пьяницы, а на его плече с мечтательным выражением лица дремала рыжая сучка. — «Какая идиллия!» — усмехнувшись, подумал Ягер и подошёл прямо к постели любовников. Мужчина громко стукнул кулаком по изголовью кровати, отчего и Агнешка, и Гейдрих подскочили на месте. Невозможно передать словами то выражение ужаса на их лицах, когда они увидели «мертвеца», с гневом и презрением смотрящего на них. — Штанде… штандартенфюрер? Но вы же… Неужели призраки действительно существуют? — поражённо пролепетал Оскар, зачем-то пытаясь отыскать рубашку, отброшенную вечером в неизвестном направлении. Логичная мысль о том, что Ягер просто мог остаться в живых не посетила его белокурую голову, а вот рыжеволосая полячка догадалась сразу. Животный ужас сковал её хрупкое тело. Тоненькие ручки затряслись и она никак не могла унять чёртову дрожь. Ягер рассмеялся от этих слов сослуживца, но смех его был отнюдь недобрым, каким-то зловещим, жутким. — Я жив, Гейдрих. Скажи-ка мне, оберштурмбаннфюрер, ты знаешь, что сделала твоя шлюха, а? — спросил Клаус, видя, как начинается весь театр драмы. — Нет, штандертенфюрер… — ответил Оскар. Голубоглазый немец прекрасно видел, что подчинённый лжёт, однако свою жестокую игру продолжил. — Она пыталась убить меня. Инсулином. Всё говорила и говорила о вашей вечной любви… — продолжал коварный немец. Агнешка в это время сжалась в страхе и не могла даже пошевелиться. Польская девчонка молилась. — Что? Что она сделала? Ах ты сука! Ты хотела оклеветать меня, да? — заорал Оскар, и дал своей любовнице пощёчину с такой силой, что у неё закружилась голова, а из носа алой струйкой хлынула кровь, оставляя след на белоснежных простынях. В её глазах отразилось всё: и собачья любовь, и боль предательства, и животный страх. В чём же она была виновата? В том, что пошла у любимого подлеца на поводу? — Ты ведь понимаешь, что с ней должен сделать, ведь так, Гейдрих? Она должна быть наказана. — сказал Клаус, питая к ним обоим просто вселенское презрение! — Конечно, штандертенфюрер! Ну-ка встала, рыжая дрянь! — прошипел оберштурмбаннфюрер, грубо взяв её за локоть и потащив к двери. — Оденься сначала. — насмешливо приказал Ягер. Агнешка всё так же молчала, безмолвно проливая горькие слёзы. Ах, если бы можно было описать всю боль, что выражали её медово-карие глаза! Быстро натянув на себя китель, Гейдрих потащил полячку в подвалы.  — Здравия желаю, оберштурмбаннфюрер, — поздоровалась Роза с змеиным тоном в голосе, как только он вышел из кабинета. — Фройляйн Шварц, — важно кивнул Оскар, тем самым поприветствовав её, и продолжил тащить полячку в подвалы. Она совсем не сопротивлялась, не могла. Гейдрих стал для неё всем, она подарила ему свою жизнь. Все её существование теперь было в его власти. В промозглом сыром подвале было ужасно холодно. Где-то монотонно капала вода. Полутьма сводила с ума несчастную польскую девчонку, что прощалась с жизнью, прекрасно понимая, что никогда не уйдёт отсюда живой. — Что, сука, не жилось тебе спокойно, да? Мерзкая шлюха! Лживая сука, подлая дрянь! — орал Гейдрих, нещадно избивая её. Точные удары в основном приходились по тонкой спине, лицо он не трогал из каких-то только ему известных соображений, но бил крайне болезненно и мучительно. Настолько, что рыжеволосой полячке порой казалось, что она больше не может дышать. Ягер всё это время стоял в углу тёмной просыревшей комнаты и всё видел, безэмоционально наблюдал, как трусливый ублюдок пытается скинуть всю вину на свою шлюшку. И нет, Клаусу её было совсем не жаль, ведь именно она чуть не отправила его на тот свет, именно её рука вонзила ему в горло ту иглу с инсулином. Он прекрасно помнил её глаза полные ненависти и горделивый тон. — Остановись, Гейдрих, — с металлом в голосе приказал Ягер и сделал шаг вперед. Сейчас он напоминал самого дьявола. Медленно стуча каблуком армейских тяжёлых сапог, он подошёл к полячке. — Как тебя звать? — спросил немец, с холодным презрением смотря на неё. Такую жалкую, заплаканную, дрожащую. — А-агнешка… — сквозь горькие рыдания прошептала она, содрогаясь всем телом. — Хорошо… Скажи-ка мне, Агнешка, ты сама решила убить меня или тебе кто-то приказал сделать это? — спросил жестокий мужчина, бросив мимолетный насмешливый взгляд на сослуживца. У Оскара в этот момент по спине прошёл холодок, а на висках проступили капли ледяного пота, но он всё же попытался сохранить самообладание. — Я сама это сделала, всё сама! Я одна к этому причастна! — кричала рыжеволосая девчонка. Сколько надрыва, сколько страдания было в её тоненьком голоске. Её любовь к этому трусливому подлецу была воистину собачьей. Даже перед лицом смерти она не предала его, взяв всю вину на себя. — Точно? А если хорошенько подумать… Может, ты что-нибудь вспомнишь? — приподняв от удивления бровь, спросил Ягер, чувствуя, как у Оскара начинают сдавать нервы. Удивительно — полячка не сдаёт своего любовника, даже не собирается, до последнего сохраняя собачью преданность. — Штандертенфюрер, дайте мне пристрелить эту суку прямо сейчас! — сказал Гейдрих тоном бравого солдата. Его маленькие глазки бегали туда-сюда от нетерпения и страха. — Не переживай, пристрелишь… — заговорчищеским тоном ответил Клаус и посмотрел Агнешке прямо в глаза, словно вырывая из неё душу холодом арийского взора. Ягер медленно пошел к ней, оказавшись на расстоянии вытянутой руки от неё. Животный ужас сводил её с ума. Она опустила свои заплаканные медово-карие глаза в пол, уже не крича, не плача, не моля, просто безмолвно содрогаясь в рыданиях. — Вот видишь, я же предупреждал тогда. Он уничтожит тебя, чтобы спасти собственную шкуру… Так ты уверена, что сама решила убить меня, а? — Д-да… — дрожащим голосом ответила Агнешка, уже простившись с жизнью. — Стреляй, оберштурмбаннфюрер, — холодно сказал Ягер, отойдя на безопасное расстояние от неё. И он выстрелил. Выстрелил прямо в её несчастное сердце. Девчонка, жалобно вскрикнув, упала замертво, но перед смертельным залпом все-таки успела сказать: «Вы стали для меня всем, оберштурмбаннфюрер…» Даже в последние секунды своей никчёмной жизни она смотрела на Оскара собачьим взором. — Прекрасно, Гейдрих. Теперь же, я спешу вам доложить пренеприятнейшее известие — вы понижены в должности до рядового и отправляетесь служить своей родине на поле боя в России, — в лице Ягера читалось презрение и вместе с ним дьявольская усмешка, издёвка. Вот оно — сладостное удовлетворение победы. — Как?! За что, штандертенфюрер? — поражённо вскричал оберштурмбаннфюрер, не поверив своим ушам. Сейчас его негодование не было наигранным, нет. Оно было реальным, правдивым. Такой надрыв в голосе! Его боли поверил бы даже сам Станиславский! — А ты думаешь, я настолько глуп, что поверю в то, что польская проститутка просто так рискнёт своей жизнью и ни с того, ни с сего вдруг пойдёт убивать штандертенфюрера СС? За кого ты меня принимаешь, Оскар? За идиота? — бывший оберштурмбаннфюрер не нашёл, что ответить и просто то открывал, то закрывал рот подобно рыбе, выброшенной на сушу. В его глазах читался ужас и неверие. Этого просто не может быть! — Знаешь, твоя шлюха оказалась гораздо смелее тебя. В ней оказалось гораздо больше мужества, чем в грозе безоружных арестантов! — продолжил Клаус, с хищной улыбкой наблюдая за сослуживцем. Его слова были нацелены на то, чтобы добить ублюдка. — Подпиши это, Гейдрих, или пойдёшь под трибунал! — презрительно прошипел Ягер, достав из-за пазухи какой-то документ. В по-змеиному обволакивающем голосе штандертенфюрера слышались металлические нотки, а весь его вид буквально кричал о холодном ликовании. Что же оставалось светловолосому трусу, кроме как поставить свою размашистую роспись на документе? Какое унижение! Оскар был разбит, сломлен, уничтожен. Всё, за что он так долго боролся теперь полетело в тартарары. Он теперь просто рядовой! Ягер хищно наблюдал за сослуживцем, смакуя безоговорочную победу. Тот, в свою очередь, горько зарыдал, не выдержав такой потери.  — Будь ты проклят, Ягер! Тебе уготовлено отдельное место в аду, подлый ублюдок! — кричал уничтоженный и униженный немец. Его лицо покраснело и исказилось гримасой страдания. — Я бы не разбрасываться проклятьями на твоём месте, Гейдрих. Простой рядовой может схлопотать за это нехилый выговор, знаешь ли. — с колкой насмешкой проговорил Ягер, упиваясь страданиями сослуживца. Да, кто-то скажет, что это мелочно и жестоко, но сколько же трудностей преодолел Ягер из-за Оскара, вечно вставляющего ему палки в колеса. Сколько раз тот ставил его жизнь по удар! Он заслужил это. — Ты уезжаешь сегодня же ночью, — холодно бросил Клаус из-за плеча и вышел из подвалов, оставив Гейдриха одного в мрачной комнате наедине с его болью.