Чёрная роза

Тёмный мартовский вечер, незаметно внушающий меланхолию, мрачный лагерный плац, уже давно не освещаемый электрическими фонарями. Такой безжизненный пейзаж… Вьюга горько выла, скорбно проливая слёзы в виде снежинок, что нещадно кололи кожу, заключив сделку с быстрым ледяным ветром. Несмотря на то, что весна уже наступила, зима совершенно не желала покидать землю, из последних сил пытаясь сохранить власть своих нестерпимых холодов. Казалось, что на этот раз природа не оживёт, погибнет. Такая горестная стужа: заунывно воющий ветер, вихри снега, голые обледенелые деревья, темнота… Вот и в душе Ягера была такая же зимняя стужа. В нём всё словно погасло, померкло. Германия проиграла эту войну. Признание этого — лишь дело времени. Немецкие войска отступают, теряя свои позиции. Их окружают. С одной стороны американцы, с другой — русские. На его родину сбрасывают бомбы. Во что превратится Германия, когда враги всё-таки одержат победу? Они погубят, изуродуют его страну! Гордому немцу там больше нет места, ему уже некуда возвращаться, его там совсем ничего не ждёт. Да и сможет ли он вообще вернуться? Штандертенфюрер СС. Один из главных танкистов Германии. Нет, ему не дадут вернуться… Его либо расстреляют на месте, либо отдадут под суд. Впрочем, Клаусу было совершено не важно, какой именно его ждал исход, ведь они оба окажутся для него роковыми, фатальными. Мужчина будет мёртв в любом случае. У Ягера не осталось ничего, за что он мог бы бороться. Жизнь — единственное, что он сохранил, поэтому, чтобы спасти хоть это, ему придётся бежать. А что насчёт фройляйн Шварц… он увезёт её с собой, ведь она нужна ему. К его стыду, эта беспощадная любовь, коварно укравшая у него каменное сердце, разрослась, ведь он не успел сгубить её ещё в зародыше. Да! Мужчина был влюблён в эту коварную немку, любил её, и должен был спасти. Ведь её ждёт та же судьба, что и его, в случае, если их настигнут вражеские войска до их побега. Пуля или верёвка. Тьма и вечный холод. И больше ничего. Он не желал подобного исхода не для себя, не для неё. Ему нужен был план отступления! Клаус стоял у окна в кромешной тьме, гоняя в голове печальные, скорбные мысли. Он наблюдал, как ледяной ветер гонит снег по тёмному лагерному плацу и даже не услышал, как скрипнула тяжёлая дверь, не услышал тихих шагов за своей спиной. Ягер так и стоял, стеклянным взглядом наблюдая зимние снежные вихри, совершенно не заметя, что теперь он в кабинете вовсе не один. Из своеобразного транса его вывел лишь вкрадчивый женский голос и нежное прикосновение к руке, внушающее какое-то давно забытое спокойствие, которого мужчина уже много лет не чувствовал в своей выжженной душе. — Штандертенфюрер, о чём вы задумались? — тихо, почти шёпотом спросила Роуз, всё ещё стоя у него за спиной. Она была так близко. Прямо за ним. Именно сейчас, когда он нуждался в ней. Его сердцебиение немного ускорилось от её нежных рук, скользящих по широким мужским плечам. От неё исходил терпкий запах дорогого парфюма и это быстро вскружило ему голову, заставив отбросить скорбные мысли. — Ни о чём, — тихо ответил гордый немец и развернулся к ней лицом. — Вам очень идёт это платье, фройляйн Шварц. — с хитрым прищуром сказал Клаус, скользя взглядом по плавным изгибам её стройного тела. Длинное приталенное чёрное платье выгодно подчёркивало её женственную фигуру и немец, конечно, не оставил этого без внимания. — Неужто вы пришли соблазнить меня? — шутливо спросил Ягер, убрав прядь тёмных волос ей за ухо. Их лица были совсем близко. Она подняла на него свои глаза цвета грозового неба и заглянула прямо в беспощадную арийскую душу. — Вы раскусили меня, штандертенфюрер. Мне хотелось вскружить вам голову любой ценой… — с нежной полуулыбкой прошептала Роза и пару секунд, не разрывая зрительного контакта, смотрела в ледяные немецкие глаза, а спустя несколько мгновений страстно поцеловала, обвив руками его шею. Пожар, который они оба так старательно таили в своих несчастный душах, резко охватил их, не спрашивая ничьего позволения. Казалось, что кроме них ничего больше не существовало. Не было Германии, Советского Союза, этой кровопролитной жестокой войны, так стремительно уносящей миллионы человеческих жизней. Не было тяжёлых потерь, горьких слёз и безысходности. Не существовало ни Гитлера, ни Сталина. Исчезли и родной для Ягера Берлин, и такой дорогой сердцу русской Ленинград, с его извечным холодом и белыми ночами. Ничего из этого не существовало боле, всё пропало, испарилось под покровом холодной ночи. Остались только он, она и пламя их страсти. Клаус спустился на шею девушки, целуя и прикусывая нежную кожу. Он гладил её округлые стройные бёдра, слегка задирая подол чёрного платья. Руки Ягера ласкали её, ползли вверх по ноге вплоть до кромки дорогих чёрных чулок, но не поднимались выше, тем самым дразня коварную немку. Она тяжело дышала, едва заметно прикусывая нижнюю губу. Нежные руки Розы блуждали по его спине, вырисовывая какие-то только ей известные причудливые узоры. А потом она добралась и до пуговиц его как всегда белоснежной рубашки. Она расстёгивала их одну за другой, постепенно оголяя мужскую чистую грудь. Его кожа была бледна и на ней отчётливо виднелись старые шрамы, призраки прошлых боёв. — Когда вы успели нарваться на пулю, штандертенфюрер… — прерывисто прошептала Роуз и поцеловала этот самый шрам на его груди. — В сорок первом году… Мы брали село под Москвой… — хрипло ответил Ягер и слегка отстранился от Розы. Заметив её удивлённый взгляд, он хитро ухмыльнулся и встал у неё за спиной, обжигая своим дыханием нежную кожу девушки, запечатляя на ней новые, такие дразнящие и сладостные поцелуи. Его руки спустились к ней на талию, а через пару мгновений они вернулись к поглаживаниям её манящих бёдер. — Штандертенфюрер… — на выдохе прошептала разгорячённая русская, когда он снова слегка прикусил её нежную кожу на лебединой шее. Его руки медленно расстегнул тугую молнию чёрного платья длиной чуть ниже колен и заскользили по нежным плечам девушки, спуская с них мешающую материю. Платье упало на землю, оставив Розу в одном белье, причём лифа на ней изначально не было, что дало немцу возможность насладиться прекрасным видом небольшой и округлой женской груди. Её манящий бюст, тонкая талия и дерзкие чёрные чулки окончательно распалили Ягера и он уже был не в силах ограничиваться одними лишь поцелуями. Мужчина поманил свою любовницу на кровать и она, словно зачарованная, охотно пошла за ним. Уже через мгновение её ловкие руки расстегнули мужской ремень. Она отшвырнула его куда-то, хитро посмотрев в затуманенные холодные глаза распалённого Ягера. От штанов штандертенфюрер избавился сам, оставшись в совершенной наготе. Ягер вжал своим телом немку в постель, навалившись сверху, и целовал её острые ключицы. — Пожалуйста… штандертенфюрер, сделайте это… — прерывисто шептала Роуз уже не в состоянии говорить нормально. Её сердце билось как бешеное, а разум уже давно был затуманен гордым взглядом беспощадного немца. Ягер выполнил её просьбу, одним резким движением войдя в неё, тем самым сорвав с её губ тихий сладострастный стон. Его темп с самого начала был резким и быстрым, ведь и он, и она были распалены до предела. Русская царапала его широкую спину в омуте сладостных ощущений, совершенно не замечая, что оставляет длинные красные полосы на светлой коже мужчины. С губ Клауса слетали тихие хриплые стоны, а темп довольно скоро стал воистину бешеным. Мышцы девушки стало сводить сладкой судорогой. Эта близость сводила с ума, совершенно лишая контроля над собственным телом. Им так давно не удавалось остаться наедине… Поэтому разрядка пришла к ним довольно-таки быстро и после они ещё долго лежали в постели, тщетно пытаясь нормализовать нещадно сбившееся дыхание. Раннее утро было пасмурным и хмурым, ни один лучик восходящего солнца не пробирался сквозь плотные тучи, словно предвещая беду, так беспощадно нависшую над ними. Война близится к концу. С каждым днём поражение всё ближе и ближе, но у Клауса есть план, он знает, что делать. Бежать! Просто бежать, не оглядываясь. Ему было тяжело принять это решение, но он сделал свой выбор. Мужчина и так безвозвратно потерял слишком много — и родителей, и родину, и юность… Однако сейчас, в это утро, так не хочется снова впускать в себя разрушительные мысли, буквально выжигающие душу. Что творится с бесчеловечным немцем? Где он оступился, когда потерял броню ледяного сердца? Любовь Клауса к темноволосой немке была отнюдь не эфемерной, нет. В ней воплотилось всё: и любовь к родине, и жестокая влюблённость, и привязанность к семье. Он потерял всё, что имел и обрёл её. За окном всё так же заунывно выл ледяной ветер, будто бы плача как и ночью, но это уже совсем не заботило Ягера, он был занят другим, скользя взглядом по лицу спящей девушки. Фройляйн Шварц во сне совсем не выглядела как женщина, прошедшая войну. В беспамятстве она теряла свою маску жестокости и коварства. Уходил и отпечаток непролитых слёз, горя, бесчеловечья. Как будто ей снова шестнадцать лет. То были прекрасные года, когда в ней горели светлая надежда и мечты. Ягер почти ничего не знал о её прошлом и даже не догадывался о реальной прошлой жизни Роуз, но он знал, что когда-то и эта немка была счастливой. Когда-то ей не приходилось убивать в себе человека. И он, Клаус, тоже был таким. Когда-то. С тех времён как будто не прошло ни мгновения и в то же время пролетела целая жизнь, полная смерти, горя и разочарования. Сейчас на её лице была едва заметная полуулыбка. Совсем не такая, как обычно. Роуз улыбалась совсем не хитро, не было в её чертах сладости змеиного яда. Лишь едва уловимая радость и нежность, такая непривычная, словно чужая на этом красивом женском лице лице. Девушка ещё ночью сбросила с себя тёплое одеяло, пытаясь спастись от жара и оставшись в полной наготе. Фройляйн Шварц была стройна: красиво торчащие острые ключицы, едва видимые рёбра, плоский живот… и шёлк белоснежной кожи, смятый грубым шрамом, так ярко выделяющимся на бледной нежной коже. Эта полоса долго не привлекала внимание Ягера, но сейчас его острый взор зацепился за неё, заставив задуматься об её прошлой операции. — «Этот шрам грубоват для аппендицита…» — снова промелькнула недобрая мысль у Клауса в голове. Он, словно под гипнозом, медленно провел по длинной ровной отметине рукой, нежно прикасаясь кончиками пальцев. Конечно, рубец был грубым, ведь создавался почти в полевых условиях. Храбрая Роза не должна была ничем отличаться от коварной Роуз, поэтому пришлось заиметь такой же шрам, что и у немки. Это было последним штрихом, перед тем, как наконец присвоить себе чужую жизнь. Девушка в полудреме почувствовала руку Ягера на своём животе, что нежно гладила чувствительную кожу. Она уже проснулась, но никак не могла заставить себя раскрыть глаза. Её сердце трепетало от его прикосновений, от его близости, а на губах появилась мечтательная улыбка. Громко вздохнув, она тихо прошептала, — штандертенфюрер… Суровый русский в тёмно-зелёной форме солдата Вермахта зашёл в старый прокуренный кабак, где он обычно встречался с сероглазой шпионкой. В этом неприметном заведении было совсем немного человек и у всех у них читалась такая смертельная усталость на лице, что вечно хмурый связной прекрасно терялся на их фоне, был одним из них. Ведь усталость была и ему присуща. Он так устал от этой чёртовой войны, от неминуемой смерти, так устал делить свою осеннюю Розу с поганой немчурой, совершенно не препятствуя этому! Русский никак не мог помешать фрицу прикасаться к своей любимой, хотя ему, конечно, безумно хотелось! Хотелось просто взять и свернуть шею этой твари собственными руками! Но у него был долг — служить родине и потому он не мог забыться в чувствах и желаниях. Полутьма уже знакомого нам кабака кружила Борису голову, а горький аромат табака, плотной дымкой витающей в воздухе, словно нарочно удваивал это пьянящее чувство головокружения. А, быть может, пьянит его вовсе не запах сигарет, и не крепкая выпивка в руке, а предвкушение долгожданной встречи с любимой? Он так давно не видел свою Розу, её хитрой нежной полуулыбки, не слышал её вкрадчивого голоса и тихого серебрящегося смеха. Ему так хотелось спасти её из кровавых лап этого подлого фрица, вызволить из кошмарного заточения. Русский всё ещё помнил, как Ягер дерзко и развратно прижал девушку к стене и жадно целовал её нежные губы и тонкую лебединую шею в ту самую ужасную рождественскую ночь. Всё это застыло в его памяти в мельчайших подробностях убийственных воспоминаний, от которых просто невозможно было избавиться. Как же это было болезненно, чёрт возьми! Этот сукин сын был способен на все! Что он сделал с его бедной Розой? Почему она так сильно опаздывает? А может… Нет, нет, не мог он её погубить, она придёт, обязательно придёт. Сурового русского тешила лишь одна спасительная мысль, уберегающая его от безумства — скоро этот поганый фриц сгинет, сгинет навсегда, а советские войска дожмут всю немецкую падаль. Победа так близка! Вот она, ещё чуть-чуть и мир наконец восторжествует! Но Ягера нужно убить как можно скорее, немедля, потому что американцы гораздо ближе к его лагерю, именно они освободят узников, но от них, граждан полосатого флага, немец способен откупиться, обмануть их, сбежать! Этот змей точно сможет от них ускользнуть. А так Борис будет уверен, что справедливость точно восторжествовала и это согреет его израненное едкой ревностью сердце. Да и Роза таким способом сможет отомстить подлецу за всё, что он с ней сделал. Один только бог ведает, что ей пришлось пережить с ним… — «Черт, да где же она?» — обеспокоенно думал суровый русский, крутя в руках рюмку с горькой выпивкой, к которой даже не притронулся. Связной сильно переживал, ведь шпионка должна была прибыть на встречу с ним ещё пятнадцать минут назад. А её всё не было и не было. Чтобы хоть как-то заглушить своё волнение, он закурил. Дым тёмной пьянящей волной согрел его лёгкие, но это не принесло того вожделенного спокойствия. Лишь онá могла развеять нечеловеческую тревогу. — Ты ведь знаешь, что курение сильно вредит здоровью, не так ли? — раздался вкрадчиво шутливый женский голос за его спиной. Пришла! Живая! — Роза… — с мягкой улыбкой прошептал русский, — я уже думал, что с тобой что-то случилось! Почему ты опоздала? — задал этот волнующий его вопрос связной. Впрочем, он был просто счастлив, что с ней всё хорошо, что она жива! Девушка здесь, с ним, и это буквально окрыляло его, давая силы бороться дальше. — Ну, у меня были дела в лагере, требующие своевременного выполнения. Ты ведь знаешь эту немецкую педантичность … — уклончиво ответила русская, закуривая тонкую сигарету. — Как дела на фронте, какие новости? Надеюсь, есть хорошие. — перевела тему разговора Роуз, перекинув ногу на ногу под столом. — Победа близка, она уже почти в наших руках! — радостно выдал связной, с счастливой улыбкой смотря на любимую. Жизнь близка. Скоро закончится весь этот ад и наступит мир. Мир, в котором слово «счастье» не просто пустая надежда. Мир, где он может позволить себе быть прежде всего человеком, мужчиной, а уж потом солдатом, верно и преданно служащим родине. — Оберштурмбаннфюрер Оскар Гейдрих… помнишь его? — задала вопрос Борису русская, выпуская изо рта ароматный клуб табачного дыма. Её вид был такой безразличный и безэмоциональный. Словно она хотела рассказать лишь новости из сводки о прогнозе погоды на ближайший вечер, а не о такой грандиозной новости. — Ну помню и что? Ты ведь не забыла, что наша цель — Ягер, так ведь? — сказал связной, не совсем понимая, к чему клонит его коварная напарница. — О нём забудешь… — шутливо выдала Роза и продолжила, делая очередную затяжку, — в нём-то и дело, Борис. Гейдрих пытался убить штандертенфюрера. Он подослал к нему польскую проститутку и та вонзила ему в шею иглу со смертельной дозой инсулина. Если бы не… — и тут Роза резко оборвалась на середине предложения. Не могла же она сказать, что собственноручно спасла Клауса из цепких лап смерти, что всю ночь стояла у его постели, проливая тихие, безмолвные слёзы, что полюбила его больше жизни, чёрт возьми! — Если бы не… его помощник Тилике, Ягер бы отдал богу душу. Но тот успел спасти фрица… — А каков же был мотив у оберштурмбаннфюрера? — приподняв бровь, спросил Борис, внимательно следя за речью напарницы, ведь то, что она говорила, было очень и очень важно. На Ягера было покушение! Неудачное. К сожалению… — Гейдрих хотел стать штандертенфюрером, — сухо отрапортовала Роза, стряхивая пепел с тлеющей сигареты. — Сейчас?! В конце войны?! Их войска отступают. Неужели тот тип до сих про надеется, что Германия сможет победить? — негодовал русский, ведь это действительно было крайне странно. Исход войны уже давно был всем очевиден. — Ох, Борис… бывший оберштурмбаннфюрер хотел отнять у Ягера должность любой ценой, чтобы занять его место с чувством превосходства от того, что он наконец-то победил. У них давняя вражда. Я уверена, что он даже не думал, что будет делать дальше, просто хотел стать штандертенфюрером назло начальнику. Соглашусь, весьма недальновидно… — с вечно хитрым прищуром сказала Роуз, сделав последнюю затяжку ароматного табака и затуша окурок в пепельнице.  — Какие страсти… — ухмыльнувшись, будто самому себе сказал русский. Мужчина слушал её, беря во внимание каждое слово и задал вопрос, вполне логичный, исходя из ситуации, в которой оказались немцы. — Скажи-ка, Роза, неужели фрицы действительно бездействуют. Они и вправду так спокойно сидят в своём лагере, не предпринимая попыток спастись? — В лагере действительно спокойная обстановка, но они не могут быть в неведении. Ягер абсолютно ничего не говорил об этом, он даже вида не подаёт, что конец войны близко, а он, безусловно, знает это. Однако немец бездействует, — безразлично говорила Роза. Казалось, что даже её глаза, горящие пламенем заледенели от холодного тона её речи. Лицо русского резко посерьезнело и он посмотрел на Розу тяжёлым взглядом. Совсем не как на любимую женщину, а как на товарища, сослуживца. — Сейчас отличный момент, чтобы прикончить его, Роза… Ягер не ожидает этого. Фриц наверняка думает, что два снаряда в одну воронку не падают. Наш штандертенфюрер не ждёт этого. Он ведь доверяет тебе. Немчура и не почует подвоха, пока не станет слишком поздно. Уже давно пора избавиться от него, во имя Советского Союза, во имя родины! — торжественно произнёс Борис, незаметно вкладывая ей в руку ампулу с ядом. — Я знаю, что у тебя уже есть отрава для него, но эта гораздо надёжнее. Цианид подействует намного быстрее и при отравлении им почти невозможно спастись. Его действие не сравнить с крысиным ядом! — тихо и гордо говорил Борис, совершенно не замечая, как побледнело прекрасное лицо его напарницы. Дрожь пробрала всё её тело, и если бы она не умела так искусно скрывать истинные чувства, связной бы сразу же раскусил её. Она ведь чувствовала, что ей придётся расстаться и с любовью, и с жизнью, но не ожидала, что это случится так скоро! Хотя… она просто не хотела об этом знать. Девушка была отнюдь не глупа и прекрасно понимала, что конец войны совсем близок и что с победой умрёт и она, и любимый гордый немец, но… почему же это случилось так скоро? Буквально несколько дней назад она спасла ему жизнь, чтобы вот так подло отобрать её сейчас? — Будет исполнено. — тихо и чётко ответила Роза, смирив волнение в крови, и решительно посмотрела в тёмно-карие глаза Бориса, аккуратно спрятав ампулу с ядом в потайном кармане своего чёрного шерстяного пальто. В ней словно всё оборвалось, а эта непозволительная любовь к врагу, так стремительно выросшая в глубине её ледяного девичьего сердца, кричала диким воплем, не желая умирать. Перед ней стоял чудовищный выбор между честью, долгом и собственной душой, светлым чувством, что так некстати проросло в ней. Для многих людей выбор здесь очевиден. И она знала в пользу чего склонится чаша весов… Русская дала когда-то клятву — защищать родину до последнего вздоха и Роза не отступится от своих слов. Девушка пожертвует и своей несчастной душой, и собой… Она ведь уже отдала своё тело во имя родины, теперь пришло время принести последнюю, самую значимую жертву…