Меня незачем спасать

Из пучины раздумий заставляет вынырнуть неожиданно сбившееся чужое дыхание. Намджун поворачивается лицом к младшему, замирая. У Чимина нахмуренные брови, слёзы катятся из-под плотно сжатых век. Он тяжело дышит, тихонько стонет и сильно впивается пальцами в уголок подушки. Ему снова снится кошмар. — Котёнок, проснись, — парень мягко тормошит ребенка за плечо. — Чимин, просыпайся. Ну же. Мальчишка взглядом бегает по лицу Намджуна и моргает пару раз, приходя в себя после дурного сна. — Я снова кричал? — Ещё нет, но уже почти. — Извини, — он стирает влагу с лица дрожащими пальцами. — Всё хорошо, иди ко мне. Младший без раздумий подбирается ближе, укладывает голову на намджуновой груди и позволяет себя обнять. Джун гладит по спине, успокаивает, даёт возможность почувствовать себя чуточку лучше. — Что тебе снится в кошмарах? Чимин сглатывает вязкий ком в горле и прикрывает глаза. Он долго молчит, подбирая слова и набирает в лёгкие побольше воздуха, чтобы наконец рассказать хоть что-то из того, что его мучает. — Кровь… Её очень много. Она повсюду, а я сижу в углу на кухне и мне безумно страшно, потому что… — мальчишка шмыгает носом и переходит на шёпот. — Передо мной практически мертвое тело. Я вижу его глаза, слышу голос, чувствую отвратный запах… И я боюсь, что это не сон, что я не проснусь, что я до сих пор там. В попытке подавить рвущиеся наружу всхлипы, Чимин прижимает ладонь к губам, но это мало помогает. — Тише, — у Намджуна мурашки по спине от описанных ребенком картинок. Чимин вдруг выпутывается из чужих объятий, встаёт с кровати и быстрым шагом уходит прочь. Не включая в ванной свет, он умывает лицо ледяной водой. Она настолько холодная, что пальцы немеют, но непослушные слёзы продолжают жечь глаза и сдавливать лёгкие. Мальчишка сжимает руками края раковины, тихонько хнычет, дрожит всем телом. Джун молча подходит, обнимает за плечи, пытается унять чужую дрожь. — Идём на кухню? Я сделаю чай, и… Думаю, нам стоит обо всём поговорить. — Иди, я сейчас. Время давно перевалило за час ночи, кухня освещена лишь парой лампочек над плитой. Оба парня сидят напротив друг друга, греют ладони о теплые кружки, и никто не решается первым подать голос. Чимин нервно кусает губы, он не хочет говорить, отвечать на вопросы, которые совершенно точно будут. Он не хочет, чтобы воспоминания всплывали ещё более ярко, чем во снах. — Я хочу тебе помочь, — Намджун наконец разрывает тишину. — Твоё состояние меня пугает, и после того, что я увидел тогда, вернувшись из Японии, мне страшно, что я могу однажды не успеть. Я хочу спасти тебя, но не могу, потому что не знаю толком что с тобой произошло. — Я не могу… — младший опускает голову, боясь взглянуть в чужие глаза. — Чимин, пожалуйста… Ты можешь доверится мне. — Ты говоришь как те детективы, — голос становится всё тише. — Почему ты поступил так со своим отцом? — Намджун отодвигает свою чашку, и протянув руку вперёд, накрывает ладонь Чимина своей. — Это становится похоже на допрос. Я не хочу отвечать. Перестань. — Знаешь, я много думал обо всём этом и у меня есть предположение. Может быть так, что это совершил кто-то другой, а ты просто прикрываешь настоящего преступника? Чимин одергивает свою руку, вскакивает с места и в какой-то необъяснимой панике мечется по кухне, нервно заламывая пальцы. — Скажи мне правду, — Намджун тоже поднимается со своего стула, но не прекращает «допрос». — Да,я это! Я! Я убил его! Вот этими самыми руками! — Пак повышает голос и машет своими маленькими ладошками практически у Намджуна перед носом. — Не нужно кричать. Давай спокойно поговорим, — старший хоть и умело делает вид, что невозмутим, на деле такая реакция его пугает. — А я не хочу говорить об этом! Оставь меня в покое! — Чимин, пожалуйста… — Замолчи! — ему самому страшно от собственного поведения. — Почему ты убил его? Чимин зарывается пальцами в свои волосы, больно оттягивая их. Он сорвано выдыхает и наконец прекращает метаться из стороны в сторону. — А что мне оставалось?! Что я мог?! Что бы ты сделал на моем месте, если бы родной отец насиловал тебя два года подряд? Ну же! Скажи! Ты ведь такой умный, всё на свете знаешь! — ребенок снова кричит и его совершенно разбитый голос эхом ударяется о стены. — Чим… — старший машинально тянется к нему, чтобы успокоить, но Чимин отмахивается от его рук и пятится назад. — Не трогай меня! Не прикасайся! Мне не нужна твоя забота! Понял?! Меня незачем спасать! Я в порядке! Слышишь?! В порядке! — Чимин кричит что есть силы, отталкивает старшего от себя, но воздух в лёгких кончается, и он, прижимаясь спиной к стене сползает на пол, громко плача. — Мамочка… Хочу к маме, пожалуйста… Я так больше не могу… Хватит... — ребенок давится слезами, прячет лицо в сгибе локтя. Его страшно трясет, скручивает пополам от жуткой боли. Намджун впал в ступор: с одной стороны ребёнка нужно привести в чувства и успокоить, с другой же он так отчаянно кричит его не трогать, что Намджун не смеет прикоснуться без разрешения. Но Чимин вдруг сам тянет к нему руки, продолжая громко всхлипывать и звать маму. — Тише, малыш, тише, — Джун опускается перед ним на колени, и прижимает Чимина к себе так крепко, как только может, в попытке хоть немного унять его истерику. Но у парня самого дрожат руки и катятся слёзы по щекам. Самые страшные предположения, которые возникали у Намджуна в голове, теперь подтвердились. Он гнал их от себя всё это время, отказываясь верить, что человек может поступить так со своим маленьким сыном. Да и человеком его отца назвать нельзя после такого. — Мама… Пусть всё закончится. Устал… Я так сильно устал… — Чимин казалось стал ещё меньше в руках старшего. Он плачет отчаянно, уткнувшись лицом в грудь парня, от чего сердце разрывает на части. — Тебя больше никто не обидит, слышишь? Я никому не позволю причинить тебе вред. Ты теперь не один. Всё будет хорошо. — Я не хочу больше, мне больно… Почему я не могу просто исчезнуть? Почему? — Чимин что есть силы сжимает в руках край чужой футболки. У него охрип голос от крика и всё тело пробивает крупная дрожь. — Прости меня, маленький мой, прости… Я ничего не могу исправить, мне так жаль. Чимин закашливается, продолжает безутешно рыдать, крепче прижимаясь к единственному, кто хоть как-то может унять его боль. — Почему я? Почему всё это происходит со мной? — это уже даже перестает быть похожим на плач, скорее тихий жалобный писк. Кое-как Намджуну удаётся поднять Чимина с пола, увести в гостиную, усадить на диван и более-менее успокоить. — Вот, выпей воды, — старший протягивает стакан и садится рядом. Чимин делает несколько глотков, сжимает стекло пальцами и тихонько шмыгает носом. — Легче? Мальчишка поджимает губы и отводит взгляд в сторону. Ему ни разу не легче, а совсем наоборот. Страх быть выставленным за дверь, быть брошенным и ненужным, снова вернулся. Теперь Намджун знает то, чего не знала ни одна живая душа, кроме него самого, и ещё неясно, как это повлияет на его отношение. — Если ты хочешь рассказать что-то ещё, я выслушаю. Старший чувствует, что Чимину нужно выговориться сейчас, сбросить весь груз разом, и плевать, что уже глубокая ночь и что им вставать утром достаточно рано. Ребёнок вздрагивает, кусает губы и ловит себя на мысли, что терять ему в общем уже нечего. Может и правда станет легче? Хуже точно не будет? — Я никогда никому не рассказывал… Чимин долго молчит, размышляет, стоит ли вообще продолжать эту тему, подбирает слова, хмурится, а Намджун терпеливо ждёт. — Я… Знаешь, бабушка говорила, что я любил папу, когда был маленьким. По её словам он брал меня на рыбалку, много играл со мной и водил в парк аттракционов практически каждый раз после зарплаты. Он тогда души во мне не чаял, гордился тем, что у него растёт сын, — Чимин снова замолкает, дышит сбивчиво, и прикусывает щёку изнутри. — Но когда мама умерла… Кажется, он сломался тогда. Мой папа, которого я так любил, словно ушел вместе с ней. Человека, что когда-то называл отцом, было не узнать. Бабушка забрала меня, ведь он начал пить, а позже увлекся наркотиками. Чимин устраивается на диване поудобнее, обхватывает руками свои колени, тяжело вздыхает и продолжает рассказ. — Наверное эти шесть лет с бабушкой были самыми счастливыми в моей жизни. Она правда заменила мне маму, я даже так называть её стал. Она вырастила меня в безмерной любви и заботе, и я до сих пор не верю, что она так быстро ушла, — в глазах снова стоят слёзы, но Чимин мягко улыбается приятным воспоминаниям. — А потом я вернулся к нему… — мальчишка съеживается весь, хочет стать как можно меньше и незаметнее. — Ненавижу его, — Чимин перешëл на шёпот и больше не решался встретиться с Намджуном взглядом. — Я бы хотел вернуться в тот день, когда это произошло в первый раз, и убить его ещё тогда, — он громко всхлипывает, закрывает лицо ладонями. Всё тело пробивает дрожью. — Как я вообще смог терпеть столько времени? Намджун смахивает одинокую слезу со своей щеки и прижимает Чимина к себе. Обнимает крепко, гладит по волосам, молчит, а в душе набирает обороты острая ненависть к человеку, что искалечил тело и душу собственного ребенка. — Я так хочу всё забыть, но не могу. Почти каждую ночь вижу этот проклятый нож, мои руки по локоть в крови, а он смеётся заливисто так, тянет руки ко мне. Знает ведь, что мне бежать некуда. Я один, громко кричу, до боли в груди, но меня никто не слышит. Я никому не нужен. Мне так страшно, хён, я боюсь что вся моя жизнь сейчас это просто сон, кажется словно я вот-вот проснусь в его квартире и весь этот ад никогда не закончится, — Чимин вновь громко всхлипывает. — За что мне всё это? Ребенок плачет навзрыд, без каких либо попыток сдерживать опять накатившую истерику. Ревёт в голос, как маленькие дети, у которых отобрали самую ценную игрушку. Он устал, правда устал... Бояться, держать всё в себе, жить в одиночестве с постоянной болью. Устал чувствовать себя брошенным и бесполезным. Устал от кошмаров по ночам и пробуждений от собственного крика. Просто устал жить. — Всё в прошлом, малыш. У тебя всё будет хорошо. — Уже столько времени прошло, но почему мне до сих пор так больно? Это ненормально. Так не должно быть. Я хочу… — Чимин давится собственными слезами, жмурит глаза, пытается восстановить напрочь сбитое дыхание. — Я-я так хочу быть счастливым. Я к маме хочу. Последняя фраза, сказанная шёпотом, мурашками пробегает вдоль позвоночника. В этом невинном, детском «хочу к маме» гулом стоит «хочу умереть», и от осознания хоть волком вой. Вся боль, которая годами копилась в Чимине, наконец нашла выход, и Намджун никак этому не препятствует. Не говорит банальное «не плачь», а даёт возможность сказать всё, что он только захочет, даёт возможность выплакать всё, что не было выплакано прежде. Намджун приносит упаковку салфеток, сам вытирает влагу с чужих щек, покрываясь мурашками от той боли, с которой Чимин на него смотрит. Немного придя в себя и успокоившись, ребёнок делает несколько глотков воды, чтобы продолжить. — В тот день… Я жутко уставший вернулся из школы. Хотелось скорее набить чем-нибудь желудок и завалиться в кровать. В квартире было тихо и я обрадовался, что он уже спит, пошел на кухню готовить лапшу, не заметил даже как он появился. — Чимин сглатывает ком в горле. — Прижался ко мне всем телом, навалился буквально, обхватил своими ручищами, а от него так воняло дешёвым алкоголем, что мне тут же проблеваться захотелось. Намджун нервно выдыхает, он не уверен, что готов услышать все подробности, но кажется Пак намерен сегодня рассказать абсолютно всё, и его совершенно точно нельзя останавливать. — Я до сих пор помню всё, что он сказал. Слово в слово. Я слышу его голос в голове слишком отчётливо. «Мой сладкий мальчик, мой птенчик, как хорошо, что ты вернулся. Впереди выходные и я намерен всю душу из тебя вытрахать.» Старший покрывается мурашками от осознания того, что пришлось пережить ребенку. — Ещё никогда до этого такая острая ненависть не кипела во мне. Я чувствовал его грязные прикосновения, липкие, отвратные поцелуи, ощущал прижимающийся к моему бедру стояк. Мальчишка держал себя в руках как только мог, но это выше его сил, по щекам опять катятся слёзы, он всхлипывает, давясь своими воспоминаниями. — Я просто хотел поесть и отдохнуть, хоть немного, я же так устал! Я дал ему всё что он хотел за день до этого, разве я не заслужил хоть пару дней спокойствия?! — Чимин истерично взвизгивает, утирая слёзы. — Я же был хорошим мальчиком, не кричал, не вырывался, даже почти не плакал! Почему нельзя было оставить меня в покое совсем ненадолго?! Я же хороший! Я был хорошим! — слёзы перерастают в самую настоящую истерику, Чимина трясёт, он открывает рот, чтобы продолжить говорить, но выходят лишь неразборчивые звуки вперемешку со всхлипами. — Тише, — просто смотреть на то, как страдает это невинное существо невозможно, Намджун прижимает его к себе, чувствуя как Чимин цепляется пальчиками за его футболку. — На столе был нож, — Чимин переходит на шёпот, дышит сбивчиво, тихонько шмыгает носом. — Острый, как бритва. Он сам его точил. Я просто воткнул этот нож ему в бок, а затем ещё и ещё. Я не мог остановиться. Лезвие входило так легко, по самую рукоять… Так много крови… Но мне не было страшно, пока он не начал хрипеть свои последние слова. Я буду твоим ночным кошмаром, тебе не убежать, не избавиться от меня. Всю оставшуюся жизнь ты будешь помнить. Всю жизнь будешь носить клеймо убийцы. — Я убийца… Я убил человека. Просто заколол, как свинью. Сидел на полу рядом с ним, ждал пока он умрет, чтобы точно знать, что его уже не спасут. Я смотрел как он умирает. Не знаю сколько часов прошло, прежде чем вызвал полицию, но тело уже начало остывать. — Он заслужил смерти, даже более страшной, чем та, что ему досталась. — Лучше бы это он убил меня! Лучше бы ломал мне кости каждый день! Лучше бы сдал сразу в детдом! Да что угодно, но не это! Мне больно! Мне до сих пор так больно, хён… — мальчишка рыдает во весь голос прижимаясь к старшему, сжимает кулаки до побелевших костяшек, слабо ударяя его по спине. Намджун, совершенно глупо, будто может что-то исправить, винит себя. Он чувствует вину за то, что жил в том же городе, ходил по тем же улицам, возможно даже встречал Чимина раньше, но никак не помог ему тогда, когда он нуждался в спасении. Грызёт себя за то, что не может вернуть время вспять, предотвратить всё, изменить прошлое, лишь бы ребенок в его руках был счастлив, лишь бы не познал такого ужаса и невыносимой боли. — Прости меня... Прости, Чимин, я ничего не могу исправить. Мне жаль, — Джун плачет вместе с ним, от безысходности, от того отчаяния, в котором утопает мальчишка. — Я думал всё закончится, когда он умрет, думал смогу жить словно и не было всех этих мучительных лет, но как же я ошибался… Он был прав, мне уже никогда не избавиться… — Почему же ты никого не просил о помощи? Почему не пошел в полицию? Почему не сказал хотя бы школьным учителям? — Мне было так стыдно, — Чимин не знает куда себя деть, хочется сквозь землю провалиться. — До сих пор стыдно… Я же был совсем ребенком, а со мной происходили такие грязные вещи. Как я мог кому-то рассказать, что после школы прихожу домой, а меня ставят на колени и… Я просто не мог… Я такой отвратительный, я наверно теперь противен тебе… Хён… — мальчишка отстраняется, обнимает себя за плечи, сжимается весь, опускает голову и громко всхлипывает, вздрагивая всем телом. — Но не прогоняй меня, пожалуйста, у меня ведь больше никого нет… Я-я никому такой не нужен… Я больше не справлюсь один, не хоч-уу быть один… — опухшими от слёз глазами, он глядит с такой невероятной надеждой, вперемешку со страхом, что сердце замирает. — Ты мне нужен. П-пожалуйста... Намджун смотрит на совершенно разбитого, потерянного ребенка перед собой и не может сдержать слёз. Каким же монстром нужно быть, чтобы так искалечить собственного сына? И сколько сил нужно иметь, чтобы пережить такое? — Иди сюда, — Ким притягивает мальчишку обратно к себе, обнимает, слышит облегченный выдох и чувствует, как его обнимают в ответ. — Я буду рядом, чтобы ни случилось, слышишь? Я никогда тебя не брошу. И никто больше не посмеет тебя даже пальцем тронуть. Ты ни в чем не виноват, тебе нечего стыдиться. — Хён… — жалобно и тихо стонет Чимин. У него внутри всё сжимается от боли, трудно дышать и вообще оставаться в сознании. Все воспоминания такие яркие и от них так хочется избавиться, чтобы не мучали больше. Грудная клетка горит от рыданий, но Чимин уже не может остановиться. Шрамы на его теле щиплет так, словно они разом начали вновь кровоточить. Намджун ласково гладит по волосам, без конца говорит какой он сильный, но всё что мальчишка чувствует сейчас — это невероятная слабость. Слабость и страх. В какой-то момент слёзы наконец кончаются, и Чимин даже чувствует некую легкость от вышедших наружу эмоций. А ещё чувствует тепло и защиту от заботливых прикосновений. Он бы никогда в жизни не подумал, что сможет так довериться чужому человеку. Обо всём, что он сейчас рассказал не знало даже следствие. Тогда он свалил своё преступление на частые побои и моральные издевательства, но ни словом не обмолвился о сексуальном насилии, хотя знал, что если расскажет, то сможет избежать наказания. Про год в тюрьме вспомнить нечего, потому что было спокойно. Вот просто никак. Каждый день похож на предыдущий. Его никто не трогал, сносно кормили, а всё свободное время он тратил на учёбу и поглощение тюремной библиотеки. С остальными заключёнными практически не контактировал, ведь из-за кошмаров и крика его перевели в отдельную камеру. Там всем было плевать на тихого ботаника. — Я могу спросить тебя ещё кое о чём? — вдруг подаёт голос Намджун. — Конечно. — С чего всё началось? Если не хочешь говорить — всё нормально, не говори. Ты и так уже о многом… — Я расскажу, — Чимин его перебивает, ведь нет никакого смысла уже что-либо утаивать, да и сам мальчишка хочет поведать всё разом, чтобы никогда больше не возвращаться к этим разговорам. — Я понял, что всё будет ужасно со второй недели жизни с ним. Он не трогал меня, пока я не успокоился из-за смерти бабушки. Ему банально было не до меня, он пил где-то со своими друзьями и приходил домой только спать. А на вторую неделю впервые ударил за невымытую посуду. Потом бил за всё подряд: оценки, опоздания, непослушание, бардак, невкусный ужин. Список можно продолжать бесконечно. Первое время я сильно плакал и переживал из-за этого, начал боятся его, а потом и к побоям привык. Да, было больно и страшно, но я точно знал — что бы я ни делал, мне всё равно влетит. С тем что тебя бьют можно смириться и жить. Но… — Пак затихает, ему нужно время, чтобы собраться с мыслями и продолжить. — В первый раз, когда он сделал это со мной… Мне было настолько противно, что я провел в ванной несколько часов. Тогда я впервые причинил себе вред, смог успокоиться только когда стёр кожу мочалкой в кровь. Я казался себе таким грязным, никак не мог отмыть от себя его прикосновения… Я ведь правда позже из раза в раз верил, что это последний. Надеялся, что он больше не захочет или одумается, но… Знаешь, страшнее всего стало тогда, когда это вошло в рутину. Ему не нужно было даже ничего говорить, он хлопал меня по бедру, и я тут же добровольно стягивал штаны. Я привык, моё тело привыкло. Это перестало причинять мне боль, просто ждал пока он кончит, вытирался наспех салфетками и продолжал заниматься своими делами как ни в чем не бывало. Намджун сглатывает вязкий ком в горле, наблюдает за Чимином, что сейчас уткнулся лбом в свои колени, пряча лицо. — Словно в тумане жил почти полгода… очнулся когда однажды он оторвал меня от ужина, чтобы трахнуть, а я, едва он закончил, вернулся на кухню, и просто продолжил есть, меня в этот момент резко пробило осознанием происходящего… Как же долго меня тогда рвало, я бился в истерике на холодном полу в ванной, изрезал все бёдра, но ничего не помогало. Я думал тогда, что теперь всю мою оставшуюся жизнь будет вот так. Даже плакать не мог, просто выл до хрипа. А он… Он спал пьяный и довольный. Ребенок закрывает лицо ладошками и тихо плачет, видно только как дрожат его плечи. — Почему я? — хрипит он не своим голосом. — Почему? Разве я заслужил? У Намджуна нет больше слов. Он не знает, что ответить. В горле стоит ком, и сердце в груди сжимается так же, как сам Чимин. Он не может ничего, и так противно от этого. А мальчишка вдруг поднимает голову и смотрит так, словно всё ещё там, в прошлом, стоит посреди собственных воспоминаний и даже пошевелиться не может от страха. И, словно в подтверждение его мыслей, ребенок шмыгает носом, и на грани слышимости произносит «мне так страшно». Старший уже приподнимается со своего места, чтобы перебраться ближе к Чимину, но тот его опережает. Мальчишка хватается за намджуновы руки словно за спасательный круг, когда он его к себе прижимает. Чимин прикусывает нижнюю губу, лишь бы снова не начать рыдать во весь голос, но подавить в себе все звуки не получается. Он стонет, сгибаясь пополам, мычит, сильно жмурит глаза, больно впиваясь пальчиками в чужое предплечье. Намджун совершенно не знает, что ему делать. Просто судорожно гладит Чимина по волосам, рукам, прижимается губами к его макушке, стирает со щек бесконечные слёзы. — Ты можешь плакать, кричать, если нужно. Всё что угодно, но не держи в себе больше ничего… Всё будет хорошо, котёнок… У тебя теперь всё будет хорошо. Мальчишка утыкается лбом в грудь Намджуна и вымученно кричит, сжимая в кулаке собственную футболку на груди. — Ненавижу! Не-на-ви-жу! Как же я тебя ненавижу! Чимин закашливается и снова кричит. Его плечи дёргаются от рыданий, и в голове уже пульсирует тупая боль, кровь шумит в ушах, и ему кажется, что сердце вот-вот остановится. — Ты сломал мне всю жизнь! У Намджуна от этого крика всё внутри переворачивается, тело сковывает от невыносимого желания отомстить человеку, что покалечил судьбу невинного ребёнка. И хорошо, наверное, что он уже мертв, иначе парень бы пошел на убийство без раздумий. Вот теперь последние силы покинули Чимина. На ватных ногах, опираясь на старшего, он доползает до спальни и пыльным мешком валится на кровать. Внутри очень странное ощущение пустоты, словно душу вынули, оставив вместо нее вакуум. В комнате свежий прохладный воздух, под одеялом тепло и уютно, а рука Намджуна, что так ласково гладит его по спине — кажется самым родным и самым нужным сейчас. Уже сквозь туманную пелену навалившегося сна, он слышит хрипловатый голос. Намджун бормочет что-то о завтрашнем дне, и о том, что спать им осталось совсем немного, а Чимину не важно, вообще теперь ничего не важно, кроме бесконечного ощущения спокойствия. — Хён, спасибо тебе за всё. Спасибо.