Последняя поэма

      Анна-Мария довольно быстро освоилась на новом месте и легко вписалась в коллектив. За её озорной и весёлый нрав одноклассники дали девушке прозвище «Шельма». Конечно, не обходилось и без происшествий. Так, во время дружеского баскетбольного матча Анна-Мария решила играть без перчаток, поскольку это было не очень удобно, и случайно схватила за запястье Питера. К счастью, парень не очень пострадал, некоторое время у него кружилась голова, и он отправился на скамейку запасных, но всё быстро нормализовалось. Как позднее предположил Чарльз, связано это с тем, что мутанты физически сильнее людей и оттого менее восприимчивы к опасным способностям Шельмы. Однако Анна-Мария после этого очень испугалась, что с ней перестанут общаться, и не знала, куда деться, но сам Питер заверил её, что всё в порядке. — В этой школе по-другому и не бывает, каждый день что-то происходит. Мы привыкли. В конце-то концов мы все пока только учимся. На своих же ошибках. Это нормально. Так что давай, выше нос и вперёд на урок. Никто тебя не осуждает.       Однако Шельме всё равно ещё долго казалось, что все смотрят на неё с опаской. «А что, если бы я держала его за руку дольше? Едва ли всё закончилось бы хорошо…» — Ты теперь боишься меня? Только честно скажи! Боишься? — прямо спрашивала она каждого одноклассника. — Да нет же!..       Новенькой понадобилось несколько дней, чтобы наконец успокоиться. Впрочем, эти её переживания были вполне обоснованы. Но вот что в последнее время происходило с Рейвен, этого никто не мог понять. С первого же дня появления Анны-Марии в школе она вдруг стала мрачнее тучи, это заметили почти все. Она почему-то не могла нормально с ней общаться, не могла смотреть ей в глаза. Когда через месяц после поступления Шельма сказала, что хотела бы научиться пилотировать Икс-джет, Рейвен взялась тренировать девушку с явной неохотой, хотя, казалось бы, это изначально была её идея. А после третьего занятия Даркхолм вдруг и вовсе объявила, что теперь обучением Шельмы займётся Хэнк Маккой. Анна-Мария рассказала об этом директору Ксавьеру, и тот решил выяснить причину. — Вы с ней плохо ладите? — Нет, всё отлично, она очень способная. Просто я подумала — Хэнк же более опытный пилот. Я сама у него училась. Почему бы тогда ему и Анну-Марию не потренировать?       Чарльз пристально смотрел на неё. «Что с тобой, Рейвен? Ты мне явно чего-то не договариваешь… Что же ты скрываешь? Не переживай, я не буду читать твои мысли, я же дал слово. Я подожду, когда ты будешь готова мне всё объяснить.»       Долго Ксавьеру ждать не пришлось. Уже на следующий день в дверь его кабинета робко постучали. — Я тебе не помешаю? — спросила Рейвен, заглянув в кабинет брата. — Нет, конечно, заходи, — Чарльз на миг поднял глаза от своих бумаг. — Спасибо… — слегка невпопад пробормотала Рейвен и заперла за собой дверь. — Мне надо с тобой поговорить. — Хорошо, я тебя слушаю. — Это… Это будет довольно непросто, — казалось, слова давались ей с огромным трудом. — Но молчать я больше не могу. — Рейвен, ты меня пугаешь, — Чарльз слегка нахмурился. — Что случилось?       «Ну же, Рейвен, соберись… Давно уже надо было это сделать!» — Ты такая бледная. Может, воды? — предложил Ксавьер. — Давай, — Рейвен отпила немного из стакана, который протянул ей брат. — Давно надо было тебе это показать, — она положила на стол небольшой листок. — Свидетельство о смерти. Сесилия Даркхолм, дата рождения — пятое июня тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года, дата смерти — шестое июня тысяча девятьсот семьдесят четвёртого, — вслух прочитал Чарльз и перевёл взгляд на сестру. — Решила назвать её в честь нашей мамы, — Рейвен смотрела в пол. — Но… Ох, подожди, мысли путаются… А кто отец девочки? — Не знаю. Не спрашивала имени. Я тогда очень сильно перебрала с алкоголем. Хотела забыться после Вашингтона, после Вьетнама… Мозги отключила напрочь… О последствиях вообще не думала. Наверное, считаешь меня легкомысленной, да? Пойми — мне тогда просто очень нужна была какая-то эмоциональная разрядка. Да, отговорка так себе… Но… Пожалуйста, не осуждай меня. — Я и не думал. — Собственно, я и не рассчитывала, что забеременею после этого. Мне же уже тридцать восемь тогда было. И я очень долго ни о чём не догадывалась. А потом пошла ко врачу, и оказалось, что уже десятая неделя. Нет, не думай, что я хотела от неё избавиться. Я всегда мечтала о ребёнке… — она помолчала. — Роды очень тяжёлые были. Дочку у меня сразу забрали, толком не объяснив, что с ней. Я сама в реанимацию попала. Месяца два там пролежала. И мне только потом, когда дело уже к выписке шло, сказали, что ребёнок не выжил… Я так кричала! Господи, я просто не знала, что делать… Приступ сердечный был. Никогда проблем со здоровьем не было, и тут вот — приступ… А я-то раньше вообще думала, что такое только с пожилыми людьми случается. Откачали меня. А я лежала и думала — лучше б уж не откачивали… Не хотелось жить. Есть ничего не могла. От стресса волосы выпадать начали, поэтому специально подстриглась коротко.       Чарльз внутренне похолодел, вспомнив, как Рейвен впервые приехала в Уэстчестер со стриженными волосами. Он-то тогда посчитал, что сестра просто так решила сменить имидж. Даже похвалил её новую причёску. — Когда вышла наконец из больницы, долго бродила по городу, не зная, что делать и куда податься. Так добрела до вокзала, взяла билет на ближайший поезд. Приехала в новый город, тут же купила новый билет… Как автомат, знаешь? Так вот несколько месяцев моталась по вокзалам, иногда и в город выходила, куда приезжала, ходила-ходила, бесцельно, ничего перед собой не видя. Потом возвращалась на станцию — и опять на поезд. И всё никак не могла успокоиться. Нигде. Помню, что несколько раз едва не попадала под машину. Помню, что на улице и в поезде подходили какие-то люди, спрашивали, всё ли у меня в порядке. Я даже говорить была не в состоянии… А однажды еду в поезде, и тут объявляют остановку — Уэстчестер. Вылетаю из вагона, беру такси. Наконец-то домой приехала! Теперь точно всё будет хорошо. Будет мир в душе… Потому что рядом будут родные люди. Но когда добралась до дома, ребята мне сказали, что ты уехал по делам, вроде как за новой ученицей. — За Джиной Грей… — вспомнил Чарльз. — Да, наверное. И вот я, пока тебя ждала, вдруг поняла, что спокойнее-то мне не становится. Сама удивлялась — я же домой приехала! Домой… И именно здесь росла бы моя дочка. Я не могла не думать о том, какой была бы наша жизнь, моя жизнь, если бы Сесилия выжила. Детская на втором этаже, в сиреневых и лиловых тонах. Колыбельные песни. Топот ножек по полу. Бесконечные вопросы — а почему небо синее? Почему зимой так холодно? Почему мой дядя Чарльз не может ходить?.. А потом наверняка бы выяснилось, что у неё тоже есть необычные способности. Тут уже начались бы другие вопросы — почему я не такая, как другие люди? Почему именно у меня есть эти силы? Зачем они мне? Как от них избавиться? Возможно, в какой-то момент она бы не выдержала и сбежала из дома, но потом бы всё равно вернулась, потому что осознала бы, что семья должна держаться вместе, особенно в трудную минуту… Или она не сама бы вернулась, её вернули бы мы, после нескольких дней поисков. И в конце концов, она смогла бы принять себя такой, какая она есть. Только не было этого всего. Потому что она не выжила. И я вдруг поняла, что не могу находиться в этом доме… Стены просто с ума сводили!.. Еле-еле дождалась тебя — только затем, чтобы сказать: «Ты извини, но я к тебе в этот раз ненадолго…» Это не сон… Это не сон… Это вся правда моя, это — истина…       Рейвен умолкла и ждала, что скажет Чарльз. Но он молчал, мысленно прокручивая в голове тот приезд младшей сестры в Уэстчестер. Что он мог упустить? Вроде всё было как и всегда — за исключением стрижки. А так — приветливый взгляд, очень ласковая, но при этом сдержанная улыбка… Всё как всегда. Его Рейвен, его любимая сестрёнка… Она заварила чай. Вела себя как ни в чём не бывало, говорила спокойно. Потом они в четыре руки играли на старом пианино. Играли Бетховена и… Что же ещё? Вивальди, кажется. Несколько учеников остановились на лестнице и некоторое время слушали, как они играют. А потом Рейвен сказала, что, к сожалению, не сможет задержаться ещё хотя бы на день, но обещала навещать его как можно чаще… Нет, она тогда ничем не выдала своего волнения. Но какие же усилия ей приходилось тогда прилагать, чтобы не сорваться, чтобы оставаться спокойной всё это время, чтобы сдержать ту боль, которая рвала её сердце на части!.. — Не знаю, что и сказать, — наконец проговорил он. — Господи!.. Почему ты не сказала сразу? — Духу не хватало. Я чувствовала, что, если начну говорить, просто разревусь у тебя на плече, а объяснить ничего не смогу.  — Да уж лучше бы так, чем держать всё в себе! Ты же знаешь, я бы подождал, я бы дал тебе время, неважно, сколько бы тебе понадобилось, и, когда ты была бы готова всё рассказать, выслушал бы… Обязательно бы выслушал. Ты мне больше не доверяешь? — Доверяю, Чарльз. Больше, чем кому бы то ни было, но… Вот конкретно это доверить не смогла. Прости меня. — И ты меня прости… Я должен был догадаться. Боже, Рейвен… Рейвен…