Занимательно о сплавах

             Из нескольких зданий музея КОДЕ осилила только одно, номер три, зато именно с Мунком и другими северными экспрессионистами. Впрочем, в каждой картине мне виделись депрессия, отчуждённость, холод и полная безнадёга, что в сочетании с ледяным косым дождём добавило мне чувство острого одиночества и тревожности.       Следуя карте, прошла мимо беседки Грига и памятника ему же и его учителю-покровителю. Выбралась на длинную площадь Тор-галл-мен-нин-ген… В одну сторону готический шпиль церкви, схожу туда потом. С другой — памятник в виде куба с фигурами вокруг. Судя по карте, именно где-то там исторический центр города — старый Брюгген. Действительно, там невысокие аккуратные дома с черепичными крышами, позеленевшая от времени скульптура какого-то дядьки с тростью, металлические шары на плитке, как напоминание о XXI веке, нижняя станция фуникулёра, рыбный рынок с огромными аквариумами, где копошатся крабы и ждут своего часа омары. Здесь от дождя спасали навесные тенты, а от холода — энтузиазм торговцев и горячая еда, приготовленная тут же на огромных плитах. Я соблазнилась на шашлычок с рыбой и морепродуктами, к которому мне подали запечённую картошку. Попробовала лосиную колбасу, какую-то икру, кусочек осьминога и какую-то скользкую хрень, то ли морской огурец, то ли ёж, то ли ещё что-то.       За рынком нарисовался самый знаменитый открыточный вид Бергена — старая ганзейская часть города — Брюгген. Вместо сушёной трески, зерна и корабельных снастей в островерхих домиках продавали сувениры, ювелирку и авторское стекло. На фоне гигантской трески я сделала селфи: её деревянная морда и моё унылое лицо совпадали по настроению. Дождливо. Чавкали ботинки, чавкало в душе.       Путь к красному крестику на карте лежал мимо древней церкви Девы Марии, вверх по извилистой пустынной улице с одинаково белыми домиками. Несмотря на то что улочки здесь были нелинейными, я не потерялась. Вот старое кладбище, вот улица со съедобным названием — Тартар. Ещё выше, параллельно ей «моя» — Sophus Pihls. Не город, а какие-то горы…       На нужной улице было всего четыре дома, причём только с одной стороны. Все они смотрели в сторону гавани. Вот третий дом. Два входа, мне нужен второй… Дом в два этажа, белый, как и остальные с яркой черепичной крышей, вокруг вместо забора ровно стриженный низкий кустарник, к крыльцу ведёт аккуратная мощеная дорожка, столбик с пластиковым ящиком. Почта? Рядом с домом под навесной крышей стоит красный автомобиль. Но ведь не факт, что это означает, что дома кто-то есть? Пусть никого не будет! Пусть никого не будет! Пусть никого не будет!       Было бы неплохо спросить у соседей: действительно ли здесь живет семья Моен? И если это так, то можно оставить письмо и свалить… Но как я спрошу? Да и дома ли соседи? Как открывается этот ящик? Чёрт, что за конструкция?       Вдруг меня кто-то тронул за плечо. Я чуть не подскочила! Оглянулась. Рядом стояла женщина-мулатка в уродливой куртке, она держала за руку маленького мальчика в жёлтом дождевике. Года три, как моей Лариске. Женщина что-то сказала по-норвежски… Наверное, спросила, какого рожна я тут копаюсь.       — Э-э-э… Гуд монин… Вернее, гутен таг! Ис зис хаус ёрс? — выпалила я.       — Ес! Ес! — радостно и экспрессивно замотала головой женщина. Фух-х-х… Эта мулатка никак не может быть Моен. Ни мамой, ни Ларой. Значит, переехали, да мало ли что…       — Сори! Айм лукин фо Моен фэмили… Йоханна Моен, — с трудом отыскивая каждое слово, пыталась оправдаться я.       — Ес! Ес! — опять замотала головой женщина. — Йоханна! Моен! Гоу! — Она звала меня войти. Блин. Но она не может быть Йоханной! Матери Лары что-то около 45-50 лет, не меньше… Но придётся идти. Ребёнок с любопытством меня разглядывал.       На входной двери не было замка. Внутри пахло кофе. Мальчик, оказавшись в доме, пронзительно закричал:       — Му-у-ути!       На крик вышла молодая женщина. Блондинка, высокая, с пухлыми губами, в длинном свитере и широких плюшевых штанах… Это Лара… Сомнений нет, это она! И Польша, и Танюха были правы: Лара жива! Получается, что Лёша мучился напрасно! Получается, что Руслан ему лгал! Что-то мне дурно… Ещё этот тёплый кофейный дух уюта, мира, семьи. Зачем? Зачем ему лгали? И эта Григорьева, сука… «Ваше счастье состоялось благодаря ему». Да он угробил себя из-за этой лжи! Он человека убил из-за этого!       Мулатка и Лара о чём-то говорили. Наверное, о том, что «какая-то сумасшедшая иностранка пыталась сломать почтовый ящик»…       — Ар ю сек? — обратилась ко мне Лара. — Ду ю спик инглиш?       — Ноу… Вери бэд. Айм рашен… — лепетала я.       — Фром Раша? Ты искать мою мать? Почему? — Я даже не сразу поняла, что она говорит по-русски. — Проходи. Я Лара Моен, дочь Йоханнас. Проходи. Кофе? — Я кивнула.       Женщина-мулатка помогла мне вылезти из мокрого пуховика, и я прошла в комнату. Голые серые стены, диванчики разных стилей вокруг низкого стеклянного стола, на полу разбросаны кубики детского конструктора, в углу детская каталка в виде оленя. Я села на кожаный диван, сжала руки в кулак — заметила, что покрасневшие пальцы трясутся.       Лара поставила передо мной ароматный кофе. Кружка с надписью «Bergen»... Такая же стоит у меня в кухне.       — Пожалюуйста. — Лара лучезарно улыбнулась. — Хорошо?       Я опять кивнула. Открыла сумку и сначала достала фотографию, где Лара с братом и с Лёшей. Подвинула ей. Она близоруко прищурилась, разглядывая снимок. Улыбка спала с её лица.       — Алекс? Он хорошо? — Я помотала головой.       — Он умер. — У меня защипало в носу и выступили предательские слёзы. — Я жена Алексея. После его смерти я нашла вот это. — И передала Ларе письмо.       — Кофе. Тепло. — Лара показала на чашку и стала изучать сначала конверт, а потом и само письмо. Наверху что-то громко рассказывал тот мальчик. Я вдруг обратила внимание, что дождь за окном прекратился. Взяла в руки горячую кружку, на ней только что увиденный ряд домиков Брюггена. Лара — красивая. Он любил её. Неудивительно. Ужасно знать, что вот эта женщина, а не ты, владела всеми его чувствами и помыслами. А ты… ты лишь запасной вариант. Ты та, которая «после всего», пресный эпилог, замшелая пристань… Лара прочитала несколько раз. У неё очень подвижные брови. Удивление, нахмуренность, приподнята только одна бровь, шок — вздёрнуты обе: — Вёрингфоссе? Алекс знает, что Лари падать в Вёрингфоссе? Что Лари умереть?       — Да, ему это Руслан сказал.       — Нет! Нет! Надо писать! Письмо отправлять пять лет назад! Нет! Лари не умереть! Лари болеть, лицо, здесь, — она стала водить по левой части своего лица, — кровь, воонд, аглинес, но не умирать! Не падать! Лари нет. Он в Эйдсвог.       Я ничего не понимала, о чём она? Что с лицом? Какой Эйдсвог?       Лара вытащила телефон, набрала кого-то… Ждёт ответа… Встала, ходит туда-сюда…       — Лари!.. — и дальше по-своему. Несколько раз я различила имя «Алекс», она поворачивалась от окна и показывала на меня… Она говорит с Лари? Но разве она сама не… Я встала и подошла к окну. Как только Лара нажала «отбой», я у неё спросила:       — Как зовут твоего брата?       — Ларс! Лари! Он приедет из Эйдсвог. Он не умереть!       Я закрыла лицо руками… Может, это я «умереть»? Шум от мешковатых платьев мунковских героинь, накачанных цинковыми белилами и героином. Раскрывающаяся пасть ещё живой рыбины, у которой умелый торговец вспарывает брюхо. Пророческое Танюхино: «Что-то тут не то!» Тощий парень в рыжем парике с глоком в бокале, я некстати вспомнила, что его грим — это от образа монстра из «Оно». Чьи-то слова авторитетным голосом: «И не спрашивай меня, любовь это была или безумие!» И почти крик, искаженный расстоянием: «Это же Лёша! С ним не могло быть этого!» Не могло! Этого не могло быть со мной! Что не могла принять Наталья Петровна? Против чего восстал Руслан — верный друг и «светлая голова»? Почему все предостерегали меня: не копай, не вороши, оставь… Лёша влюбился в Ларса? Как дурно… Как тут душно. Надо попытаться забыть…       Кто-то трогает меня за колено.       — Дю, та! Та! * — Тот самый мальчик, одетый в кигуруми енота, протягивает мне печеньку в виде сердечка на ладошке. Похож на Лару: серые глаза, полукруглые бровки, белёсые вьющиеся волосики. Я взяла печенье и вымученно улыбнулась.       — Это мой сын, — с гордостью сказала Лара.       — Как его зовут? — зачем-то спросила я.       — Улле.       — Ва-а хетерь дю? — сказал ребенок.       — Он спрашивает, как тебя зовут.       Я присела на корточки, показала на себя:       — Ксения. — У Улле вытянулось лицо. Таких имен он не слышал. — Ксюша, — добавила я.       — Сюшь, Сюшь! — пробовал он на вкус моё имя. Мальчонка потянул меня за палец к конструктору. Лара что-то строгое сказала. Но он топнул ножкой в домашних угги и потянул меня ещё сильнее. Пришлось присесть и начать подавать ребёнку разноцветные многоугольники, которые он ловко скреплял. При этом Улле что-то настойчиво мне рассказывал. Я даже улыбнулась. Моя Лариска таким тоном говорит с куклами.       — Лара, а где ваша мама, Йоханна? — вспомнила я ещё одного героя моих раздумий.       Лара присела на подлокотник дивана с пледом, связанным толстенными нитками. Вздохнула.       — Йоханна вверх, — она показала в потолок. — После Гейло сердце, голова, глаз, теперь она лежать, болеть, плохо, очень плохо. Мама очень любить Лари. Кровь, боль, нэнавист — убивать маму.       — Она болеет?       — Да, болеет. Мама не читать письмо! Мо икке!       Правильно ли я поняла, что их мать слегла после Гейло? Кровь, боль, ненависть… Что она имела в виду? Трагедия всё-таки была? Просто никто не погиб. Никто. Только Руслан, Лёша, Йоханна, я и, возможно, этот Ларс. Почему я всё ещё здесь? Я всё узнала, и теперь нужно под горячий душ, согреться и смыть с себя эту мерзость, эту чужую жизнь, эти чуждые мне слова. Я даже сделала движение, чтобы встать. Но Улле не позволил, он взял в свои тёплые ладошки моё лицо и что-то мне сказал, заглядывая в глаза.       — Он спрашивает, есть у тебя сын?       — Нет. У меня дочка. Ей три года. — Лара перевела. — Её зовут Лариса.       — Ларса, — задумчиво повторил ребенок.       — Ларис-са? — удивилась мать. — Это дочь Алекс?       — Да.       — Имеешь ли ты фоуто?       — Да. — Я дотянулась до сумки и вынула телефон, полистала и показала Ларискину фотку.       — О! Лицо как у Алекс!       — Да, она похожа на папу.       — Улле тоже три года. Он — мой лицо! — Она потрепала его по волосикам. Сверху Лару позвали… — Это Софиа, мне помогать. Джаст э минэт. Кофе! — Она поставила кружку с уже подстывшим кофе прямо на пол и побежала наверх по ступенькам белой лестницы. София — та самая мулатка — наверняка помощница и няня. Возможно, Лара пошла к матери…       Улле что-то лепетал, заставлял меня строить башню. Блин, не уйти… Это нехорошо — уходить, не прощаясь. Да и смогу ли я дойти до отеля? Мне тоже нехорошо. Успокоительное у меня в чемодане…       Вдруг со стуком распахнулись входные двери и к нам в комнату влетел мужчина в мокрой зелёной куртке, с капюшоном, закрывающим пол-лица.       — Лари! — вскинул руки вверх Улле и безжалостно толкнул башню, та вмиг рассыпалась. Мальчик ринулся к вошедшему. Я тоже поднялась с пола и сделала нерешительных пару шагов навстречу. Мужчина одним рывком расстегнул куртку, бросил её куда-то назад, подхватил Улле, прокрутил вокруг себя. Поставил и тоже шагнул ко мне, поправив длинную чёлку так, чтобы она падала на глаза. Но…       Чёрт!       Чёрт!       Чёрт!       Чёлка не спасала. На левой стороне лица шрамы, неровные, бугристые. И глаз… Он не просто закрыт! Его нет! Веко чуть впавшее, бровь, рассечённая швом, неестественно выгнута.       — Я Ларс, — просто сказал он. — Ты?       — Сюшь! Сюшь! — закричал истошно Улле, наворачивая круги вокруг нас.       — Ксения. Я жена Алексея, — с вызовом ответила я и сжала губы.       — Алекс… Х-хорошо? Что случилось?       — Алекс умер. — Лари вдруг тяжело оперся на спинку дивана и согнулся, как старый ревматик.       — Лари! — сверху спускалась его сестра. Она что-то быстро стала ему говорить, потом схватила за руку всё ещё бегающего сына и сказала: — Улле спать! Вы говорить. Много говорить. Хорошо говорить… — и потащила упирающегося ребенка наверх. Вскоре оттуда раздался заливистый плач.       — Я говорить плохо по-русски, — тихо сказал Ларс.       — Ай хэв транслейтер… — Я показала ему свой смартфон. Протянула руку (ничего не могла с собой поделать) и провела пальцами по шрамам на лице. — Это Руслан сделал?       — Да.       — На Ворингфоссен?       — Да.       — Из-за Алексея?       — Нот андестенд. Сет! — Он показал на диван. Ларс достал планшет, оживил Интернет. Потыкал по сенсорной клавиатуре и сел рядом, слева от меня. Наверное, он специально, чтобы эти шрамы не шокировали меня. Ведь он заметил моё оцепенение. Показал мне экран. Там в переводчике по-русски: «Когда и как умер Алекс?» Я включила свой переводчик, выбрала норвежский, ибо он всегда слетал. И мы стали переписываться:       — В сентябре, это была производственная авария.       — Лара сказала, что ты привезла странное письмо.       — Я нашла его в книге. После смерти. Оно предназначалось вашей маме. — Я пододвинула конверт, так и лежавший на столе. Ларс стал читать. Потом он с ужасом посмотрел на меня. И написал:       — Алекс думал, что я погиб? Поэтому он не искал меня! А я думал последнее время, что Руслан говорил правдиво. Он сказал мне тогда, что… — Лари закашлялся, но продолжил писать, — они спорили на соблазнение. Пари на деньги. Что я Алексу не нужен. — Стёр и по новой: — Я ждал Алекса. Но приехал Руслан с Себастианом. Они сказали сесть в машину. Мы поехали к водопаду. Они шутили. Но там стали бить, говорить оскорбления, говорить, что в России с такими, как я, расправляются. Что я виноват. Камни летели. Говорили прыгать! Кричали. Толкали. Я почти прыгнул. Только Себастиан остановил. Меня оставили под лестницей. Я лежал до утра…       Пауза. Вижу, что у него трясутся руки. Спустя пять лет… Мы оба смотрим на эту чёртову кружку «Bergen» с недопитым кофе. «Я почти прыгнул». Для Лёши он прыгнул.       — Почему не было полицейского разбирательства?       — Было. Я сказал, что напали неизвестные.       — Почему?       — Алекс пострадал бы. Стало бы известно о наших отношениях. В России это нельзя. И Себастиан. Он муж Лары. Они начали любить тогда только.       — И сейчас он её муж? Он отец Улле? — Мне казалось, что я вскрикнула этими немыми буквами. — Она знает, что Себастиан причастен?       — Лара не знает. И не говори ей. — Ларс для большей убедительности прижал пальцы к губам, как бы закрывая правду. — Себастиан помог тогда и сейчас помогает.       Неужели Ларс простил этого мерзкого Себастиана? Не укладывается в голове! Как так?       — Почему ты не делаешь пластическую операцию? — Я непроизвольно показала на себе левую часть лица.       — Операции уже были, восстановили челюсть. А шрамы пусть остаются. Искусственный глаз можно вставить, но неприятно. Редко пользуюсь. Чаще очки. Напиши про Алекса. Как он жил?       — Я познакомилась с ним после автокатастрофы. Он был нерешительный, спал плохо, пил лекарства, не любил быть на публике, его интересовала только работа. И теперь я знаю, что он никогда меня не лю… — Я не дописала и стала стирать последнее предложение. Но в носу опять защипало, предательские слёзы! Ларс положил мне руку на спину и осторожно погладил. Жалеет меня? — Недавно я узнала, что раньше Алексей был совсем другим. Каким?       — Он был поразительный. Улыбчивый. Красиво говорил. Авантюрный, азартный. Громко ругался, когда проигрывал в волейбол или плаванье. Он был очень импульсивный. Очень плохо пел, но громко, не стеснялся. Много друзей, всех знает, быстро знакомится, всеми руководит. — Действительно, я жила с призраком. Настоящий Лёша умер на том водопаде. Опять защипало в носу. Но я спрошу, я добью себя:       — У вас был секс?       Ларс ответил не сразу. Уставился куда-то в стену. Потом просто кивнул. Как будто разрешил мне наконец излиться. Я позорно зашмыгала, сморщилась и заплакала.       — Форгив ми… Сори… — повторял он. — Соу ит хаппенд… Сори.***       Ларс, не дожидаясь моего успокоения, начал опять писать. Короткие предложения, без метафор и крылатых выражений. Казалось бы, почти односложные и сухие, но история лета пятилетней давности наполнялась звуками, красками и чувствами:       — Наши отношения были неожиданными. И для него, и для меня. Я ведь не был девственником, но я предпочитал только девушек. А Алекс даже больше. Он много флиртовал. Имел много поклонниц. Месяц мы просто общались. Собирали пробы на Хардангерфьорд, спорт, были вместе на вечерних событиях. Но я стал замечать его прикосновения и взгляды. А потом мы поехали в экспедицию без Лары. Так получилось, что перевернули байдарку. Выбрались на берег. Мало места. Мокрая одежда. Там он меня поцеловал. Импульс. Схватил. Я испугался. Оттолкнул. Но он был настойчивый. Сильнее. Я согласился, сдался. Алекс сказал, что он сам не понимает, как возникло желание. Он сам был шокирован. Мы договорились, что оставим эти поцелуи втайне. Никто не должен заметить. Что будем избегать видеться. Но не получилось. Нас тянуло друг к другу. Мы сталкивались в коридоре, в раздевалке, вне кемпинга. Встречались ночью. Я рассказал Ларе. Она не стала ездить с нами на фьорд. Специально оставляла нас вдвоём. Там и случилось в первый раз. Но Лара рассказала Себастиану. А он — Руслану. Руслан не поверил, и Себастиан решил ему доказать. Они стали следить за нами. И однажды увидели, как мы обнимались и целовались. Был скандал, шум. Мы два дня не виделись. Но они уже должны были уезжать. Я получил от Алекса письмо с просьбой о встрече, вечером, после акции, возле нижней точки западного спуска. Я и пришёл. А он нет. Не надо было мне садиться в машину.       Мои слёзы высохли, оставив на щеках солёные дорожки.       — Мне рассказала Ирина, что Руслан запер Алексея. Он ломал дверь, повредил ногу. Но когда выбрался, то было поздно. Вы уже уехали.       — Ирина играла с ним в волейбол против нас с Ларой.       — Да. Почему он не позвонил тебе?       — Правила кампуса в Гейло — полилингвальное общение, без гаджетов. Мы не пользовались телефонами.       — Понятно. После всего ты возненавидел Алексея?       — Нет. Я не верил Руслану. И Себастиан рассказал позже, что во всем виноват Руслан. Но я ждал, что Алекс напишет, найдёт меня. Хотя бы узнать, как я, здоров ли. Но он молчал. Я стал сомневаться. Теперь я знаю… — Ларс закрыл лицо руками, как бы запрещая эмоциям проявляться, преграждая путь слезам. Теперь погладила по его плечу я, хотя, конечно, слабое утешение. Красивая у него шея. И руки… крепкие, загорелые с белёсым пушком. На затылке короткие волосы, длинная только чёлка. Он — уже давно не тот мальчишка, что смотрел на меня с фотографии. Он победил смерть и пережил, как ему казалось, предательство. Наверняка ему тоже нелегко вспоминать всё это для меня, для той, с кем Алексей был близок. И он даже не спрашивает меня ревниво, как…       — Хау дид Руслан даи? — вдруг спросил он, повернувшись ко мне. Глаза его были сухие. Глаз… Цвета пепла, что остаётся после давно погасшего костра. Написал, что я и так в принципе поняла: — Как погиб Руслан?       — Они ехали по загородной дороге, ночью, в дождь. С праздника. От Полины, она тоже была в Гейло. — Ларс кивнул. — У неё была ссора, Руслан был неадекватен и пьян. Но Алексей был трезвый и вызвался отвезти его домой. Машина улетела перед мостом, перевернулась и вылетела на шоссе внизу. Удивительно, что машина попала аккурат между отбойников.       — Уот из ис? — Ларс показал на слово «отбойники», которое не перевелось.       — Дорожные заграждения. — Он опять кивнул. — Руслан погиб на месте. У Алексея — ушиб мозга, ребра сломаны. Но жив. Два месяца лечили. Потом Алексей говорил и полицейским, и друзьям, что виноват. Но Полина предполагает, что Руслан мог помешать Алексею. Он, когда пьяный, был буйный.       — И когда трезвый, тоже дикий, — набрал Ларс. — Ты думаешь, что Алекс сам направил машину?       — Не знаю. Но сейчас я понимаю, как он изменился из-за Руслана. Тот его сломал. Он хотел убить тебя, а убил Алексея. Я жила с мертвецом.       — Ноу! — вскричал Ларс и что-то ещё сказал по-норвежски. И написал: — Изменился, но не умер. Он написал в письме, что у вас есть дочь. Это жизнь. Это продолжение. Это любовь!       — Это он назвал её Лариса. Я была против.       — Можно посмотреть её фото?       Я свернула переводчик и активировала галерею. Несколько Ларискиных фоток. Ларс долго рассматривал каждую. И теперь я заметила, что глаз увлажнился. Листая дальше и дальше, он добрался и до последней Лёшиной фотки. Лето. Тёмный балтийский песок под Репино. Хитрая физия Лёши, а над головой уши из моих сланцев, которые держит Лариска, ужасно довольная. Ларс застыл. И вроде не дышал. Дрогнули губы. Он резко положил планшет на стол и быстро вышел из комнаты. Вернулся минут через пять с двумя кружками кофе.       — Лариса иметь лицо Алекса, — сказал он, улыбнувшись. — Не говори: Алекс мёртвый. Четыре год были вместе с Алекс. Итс файн!       Да. Я была с Лёшей четыре года. А Ларс — месяц. То, что он мне ничего не рассказывал, так наверняка берёг меня. Сама бы я рассказала такое? Ни-ког-да.       — Как долго ты будешь в Бергене? — написал Ларс.       — Улетаю послезавтра.       — Разреши мне показать тебе Берген?       — А можешь ли ты показать мне Ворингфоссен?       Ларс кивнул и улыбнулся. Даже с изуродованным лицом он всё-таки очень обаятелен. Не ври себе, Филимонова! Он красив. Или... не красив. Но сумасшедше притягателен. ____________________ *Du, ta! — (норв.) — Эй, возьми! **Må ikke — (норв.) — Нельзя. ***Forgive me… So it happened — (англ.) — Прости меня, так случилось.