Монохромная радуга

      Около шестнадцати лет тогда было, когда Чимин допустил мысль, что он все же гей. Даже не все же, а такое уверенное, некрасивое, прекрасно подходящее к его отражению в заляпанном зеркале собственной комнаты — гей. Тяжелое, увитое будто тысячью невидимых шипов, когда на светлой коже по ошейнику черному не было еще ни одного. Чимин просто осознал, что его не привлекают девушки, даже если на это принятие ушло еще с полтора года, прежде чем он позволил себе подрочить на красивую гейскую порнушку по старому ноутбуку. Спустив в кулак, сомнений не было уже точно.       Чимин — гей. Даже не с его слов, потому что о таком не пишут на лбу перманентными маркерами и не вешают таблички. Просто, когда на выпускном со школы он целует нравившегося мальчика, а тот визжит девчонкой и болюче отталкивает в грудь — приходится подумать о том, что жить придется трудно. Первый поцелуй смазывается, а на периферии сознания пищит сиреной о том, что новые пять шипов по тонкой черной линии выросли словно грибы после ливня. Так становится по млечной коже намного красивее и Чимин ощущает себя по-настоящему взрослым.       Только после месяца отношений с милым мальчиком курсом ниже Чимин осознает, что не хочет быть этим самым взрослым. Когда к нему, наконец, самозабвенно тянутся за выстраданным поцелуем, он не смеет сдвинуться попой по холодному подоконнику университета, жмурит глаза до звездочек и черных кругов, а в голове только «пожалуйста».       Одно слово на перемотке и бьющее набатом в самую грудь, по бешеному сердцу, тепло чужих губ. Хотелось бы очередным поставить жирную точку в непрекращающейся цепочке удушающий.       Эй? Пожалуйста еще тысячу раз?       Губы он так и не раскрывает. Потому что отчетливо чувствует, как шипы на тонкой лозе по горлу прорезаются с новой силой. Выглядит в концы по болезненному, так что Чимин пристрастился к пушистым белым свитерам с горлом.       Улыбается смущенному мальчику. Жмет в своей руке его холодные пальцы, устало так кивает. Обреченно немного, но он, если быть честным хотя бы с самим собой, даже не надеялся.       — Прости.       Чимин извиняется за что-то, но сам не до конца понимает, за что вообще. Горло сдавливает от подступающих рыданий, но паренек светло кивает и будто бы прощает. Становится немного легче. Как-то несвязно, но узел в животе развязывается за разные концы.       — Не повезло, — давит из себя сиплые слова, хлопает по плечу так по-дружески, улыбается.       — У тебя какой уже?       — Четырнадцатый. Недалеко до двадцати, да? — усмешка сквозь наступающие ордой к шоколадным глазам слезы, и Чимин порывисто думает, что больше ни разу. Это того просто не стоит.       — О, — его рот прямо-таки рисует эту овальную «о». — Слушай, хен, а больно тебе?       Ему не больно. Только ломает где-то изнутри, выжигает сраным вечным клеймом одиночества, долбит молотком как с наковальни по его костям и хочется ввалиться в свою комнату, доползти до кровати и зареветь навзрыд. Плакать-плакать-плакать. Долго, некрасиво. В открытую.       Чимин мотает головой, потому что дышать ему все еще нормально, а к небольшому удушью своего ошейника он даже привык. Жить не мешает. Еще не двадцать, чтобы начать задыхаться и хотеть умереть, продолжая при этом жить, в несколько чертовых раз сильнее.       — Тогда друзья, хен?       На все у него сиплое «да» сквозь сжатые до белых костяшек кулаки и взгляд побитой псины в удаляющуюся спину по коридору. Никакие они, блять, не друзья. Тупое «никто», а месяц пропитой собственной жизни он буквально комкает в помятую бумажку, сморкается в нее что есть мочи и выкидывает в первую попавшуюся урну. Некрасивое правильное «спасибо» так и остается вертеться на кончике языка.       Чимина просто разрывает на атомы несоразмерные от того, что каждый раз у него получается мимо, со свистом по ребрам и не задевая сердца — почему? С долбанного детства мечтать о громадной любви, а получать вечно только разбитое корыто с выкинутым сердцем, которое он так беспечно вручал каждому парню на недельку, а те выкидывали по итогу грубо, упорно игнорируя красной кровью по белому надпись «осторожно — хрупко». И ломалось всегда сердце с призывной готовностью, хотя в последнее время Чимину разве что хочется плюнуть на все, уехать обратно в Пусан и купить для начала трех кошек. Или опустошить магазин какого-нибудь старинного револьвера себе под ключицу.       Дав себе обещание в тот день, когда жопа почти примерзла к подоконнику, что маленькая детская надежда найти нужного из тысячи миллионов чужих совершенно не стоит его сдавленного шипованной лозой горла, Чимин, словно его закинули в гнусную американскую и сплошь клишированную комедию, встречает Сокджина.       — Прошу поприветствовать вашего сонбэ - Ким Сокджина, который с этого момента будет курировать эту работу вместо меня.       Он всего на два курса старше, милый такой, с лицом типичной корейской модели, говорит сладко, будто присыпкой из сахарной пудры. Волосы у него шоколадного отлива, плавятся в желтом свете кабинетных ламп, а глаза будто медовым слоем обмазаны и милк-шейком прикраплены в придачу. Чимин тут же находит у себя склонность к диабету.       — Я приболел, поэтому меня заменял сонбэ Чондэ. Вы можете ввести меня в курс дела с вашей стороны и мы продолжим в том же темпе, — говори он речами из клубничного киселя, а затем добавляет словно вишенку, обмазанную в шоколаде, на шоколадный торт. — Файтин!       Сокджин улыбается мягко воздушным облаком, жмурится немного от солнца сквозь жалюзи, и Чимин понимает, что тоже приболел. Потому что Ким Сокджин — это та самая любовь, которая по собственному заверению «ничего и никогда больше». У него на каждое собрание новый мягенький свитшот, карамельное латте с двойной порцией сливок в портфеле, круглые очки без стеклышек, на которые залипает каждая девчонка в их группе; зефирный запах банана в шоколаде от геля для душа и плечи с китайскую стену, что лежать на них, наверное, одно удовольствие. Чимин отчетливо осознает, что такой сахарный диабет вряд ли вылечится от похода к медсестре. И что вылечится вообще — почему-то тоже.       Так незаметно Чимин крадется в ту же кофейню, затем пьют вместе кофе и разговаривают о глупостях, а улыбка у него на лице готова разойтись по самым швам. Только Чимин аккуратно, будто прощупывая талый лед тяжелой ногой, спрашивает у Сокджина тихое «друзья?» и тот по глупой привычке лезет обниматься, няшить, и комфортиться о радостного Чимина, потому что у него уверенное «друзья» в ответ.       Сокджин мягкий и эфемерный, как облачко на чистом небесном горизонте, они пьют какао с маленькими маршмеллоу в сладкой жидкости плавящихся каждый обед в университетской столовой, а по субботам смотрят сопливые драмы из кинопроката с миской попкорна в комнатушке Чимина, либо чистой квартире Сокджина. Хочется любить так приторно бесконечно, лелеять как самое дорогое в теплых крошечных ладонях, разворачивать сладость сокджинову аккуратно и постепенно, а Чимин уже заработал в придачу к неизлечимому диабету еще и кариес. Просто, впервые в жизни впились прямо ему в сердце. Но Чимин все еще боится, а его потрепанное сердце неубедительно склеено по самым разорванным швам и страшно до одури.       Сокджин, кажется, замечает ту самую надпись кровью и берет в свои руки его как хрустальную туфельку. «Осторожно — хрупкое» оказывается пригрето между сокджиновых ребер. Получается правильно и красиво.