Монохромная радуга

      Хосок не наркоман. Он говорит это в сотый раз качающему головой Намджуну, который с хрена ли вообще припер с собой Юнги, и с хрена ли вообще припер сюда сам – они и виделись-то от силы пять раз в пропитом и прокуренном гараже Субина. Рэп-тусовка же, ну, но их дружеские отношения под раскуренный косячок вряд ли можно назвать доверительно-вспомогательными. Но Хосок все равно отвечает на вопрос.       Он не нарик.       Потому, что он так говорит. И бросить ему даже не трудно. Он уже практически бросил, а завтра его выпишут и если и возьмет что под язык, то только одну таблеточку. А в остальном – пустяки, это же не кокаин, так что отвалите от меня, пожалуйста.       Намджун под ручку с Юнги решают все же не отваливать, по крайней мере не так интенсивно быстро после выписки, но не проходит и недели, как Хосок занюхивается вместе с Хенджином на пару у того в съемке, хотя матери было дано с тысячу обещаний со слезами на глазах, что он возьмется за ум и никогда больше. Хосок божился и утвердительно твердо заявлял:       нет       Хосок не наркоман. И бросить может в любую секунду. Но не бросает. Потому что под дурью, блять, спокойно и тихо. Потому что Хенджин переживал и поэтому принес детке Хосоки подарок на выписку, который было решено раскрыть сразу же, в недельку можно напиться бражки до усрачки с переменностью через день, а ровно каждый выкуривать все так же подаренные блоки сигарет у форточки, неизменно остающейся расхлябанной, пока матери опять нет. Даже если есть – все равно выкуривает.       Может Хосок все-таки немного подсел на дурь. На сигареты и на алкоголь. На кокаиновые оргазмы. Когда долбятся тебе в жопу или долбишься ты – под кокаином все эйфорично.       Намджун упорно заваливается к нему снова. В этот раз без Юнги, зато с заготовленной речевкой на три листа А4 с двух сторон, которую Хосок сносит на отвали, потягивая остывающий чай в серой кружке со слониками.       Выдыхает как-то устало, у него дрожат мелкой рябью все конечности и глаза после отходняка жжет неимоверно. Трет их и в правом лопается сосудик. Все еще холодно, а Хенджин обещал завтра обязательно позвонить. Если звонит Хенджин, значит мир Хосока расцветает красками радуги и больше. Конечно, не от Хенджина. Просто звонит ему на телефон новая доза и это, знаете ли, счастье.       - Ты же сам курил, - тихо и безжизненно выдает Хосок после неубедительной нравоучительной тирады Намджуна.       Он вообще не понимает, какого хрена Намджун делает у него дома, какого пытается что-то вдолбить в дырявую голову и совершает неимоверно бесполезные потуги помочь.       - Я баловался. А ты уже не балуешься, Хосок. У тебя зависимость..       Хосок спрыгивает с хлипкой табуретки, бычится и мечется загнанным зверем, кричит по буквам в каждом горьком четком слове, а на грани слышимости Намджун будто бы улавливает отдаленно похожее на крик о помощи. СОС? Вызовите скорую? Или только слышится.       - У меня нет зависимости! – взгляд постепенно тяжелеет, некая осмысленность по наливающейся красным радужке. Чуть тише, отойдя к дребезжащей деревянной раме с облупившейся краской. – Что тебе надо, хе-он?       Намджун подкрадывается почти неслышно, учитывая его вес и комплекцию, но хватка его по худющим костлявым плечам оказывается очень крепкой, тяжелой. Он встряхивает подростка, безжизненно обмякшего послушной тряпичной куклой в его размашистых ладонях, затем еще раз и еще, сильнее. В движениях отчаянный крик – одумайся – но Хосок дребезжит разбитыми осколками в его руках и точно не хочет думать вообще. Конкретно так – ему насрать. Он почти умер и не рад, что по итогу выжил.       - Давай поговорим, пожалуйста, - чай в его кружке по градусам превратился в ссань, да и по вкусу тоже, но Намджун все равно громко глотает.       - Уже.       Намджун молчаливо пилит взглядом по успокоившемуся Хосоку, настойчиво пилит до самого мяса, но Хосок все так же непрошибаем. Молчит и не поясняет, что костяшки чешутся от желания проехаться по осунувшемуся лицу, но, кажется, от таких действий у тощего Хосока пополам сломаются скулы и нос. И Намджун вроде как за ум, а не кулаки.       - Ты нашел своего соулмейта, - с претензией в глазах указывает на черные розы по тонкой шее за место острых шипов, как на собственной. – Одумайся, Хосок.       Хосок все еще не хочет думать от слова совсем. Поворачивается безжизненно к вновь кипящему чайнику бледно-желтым лицом, смотрит.       Грустно.       Мечты давно сгнили, так и не пустив корней по хрупкому телу, а сверху осталось лишь боли немного. Размером с Тихий океан. Совсем так, чуть-чуть. И зияющая дыра ниже ключицы, по левую сторону: гниющая и незаживающая, множившаяся трупоедами. Только в голове настойчиво тихо, звенящая тишина вместо звенящей сирены, немного смешно от сраных аллегорий. По сравнению с временем до больницы, изменилось мало.       - Я никого не нашел, хен. Оглядись вокруг, никого нет, - всплескивает руками драматично-картинно, фальшиво, - вот это удивление, да? Блять, чего ты хочешь?! Не видишь, мне и так херово, свали отсюда.       Внезапный звон и скрежет отодвигающейся табуретки. Чайник свистит до оглушающей отбивной в голове, уже закладывает уши, и Хосок почти выдирает со злости переключатель плиты. Намджун следит взглядом за поднявшимся Хосоком в легком непонимании и тяжелом охуевании.       - Пойду покурю, - бросает Хосок, пальцами в легкой дрожи цепляясь за сигарету с холодильника.       - Я не оставлю это так, - глухо немного, но уверенно железной хваткой по запястью, - и Юнги тоже.        - Отъебитесь от меня, как же вы заебали. Чего вы все от меня хотите?! Чем я вам так в тарелки насрал, что вы теперь из меня кровь пьете и жить, - умереть по правде, - спокойно не даете?! Я. Пойду. Курить, - зло чеканит стучащими зубами, зажимая в них сигарету и лишь с раза сотого, наверное, Намджун слышит, зажигалка в непослушных пальцах поджигает фитиль самоуничтожения.       На деле, Намджун звонит Юнги и договаривается о новом совместном сеансе неумелой психотерапии. Пока у Хосока ломка под тремя одеяльями, и сквозь слезы выливается грязь кокаиновая из крови.       Ему страшно. Все еще неимоверно хочется сдохнуть, но на следующий день его все равно будят гадким шипением на ухо и улыбкой с ямочками, а Хенджин не звонил уже три дня. Хосок теперь точно собирается позвонить первым, и окрасить свой серый мир в яркие тона.       Хосок хлопает дверью спустя еще неделю, а за ржавой скрываются два уставших лица его новообретенных друзей. Блять. Как же его заебало, честное слово. Дрожащие в ломке руки и пальцы неповоротливые заебали, заебали вечные проповеди от Намджуна и усталое сплетение каких-то там фактов от Юнги, Хенджин, не берущий трубку сраную неделю, заебал. Жизнь эта блядская заебала.       Хосок устал и зол. Он выдыхает обреченно и садится на твердый вонючий ковер у дивана, прислоняясь спиной к выпирающим из-под обивки деревяшкам. За окнами пасмурно, дома стоит лютый холод, рождественского настроения нет и в помине. Он и слова такого в своем лексиконе не имеет. Счастье? Праздник? Заебало.       У Хосока прогрессирующий когнитивный диссонанс от вечно несдающихся «друзей», он ненавидит свою жизнь с каждым таким днем все больше и больше. Ему бы хотелось, чтобы всем вокруг было точно так же плохо, как и ему. Или просто чтобы его оставили подыхать у окна промозглым утром.       Хосок зол даже больше, чем устал. Ему невмоготу. Ему хочется с зареванным лицом и воплями белуги уткнуться в плечо своего человека, и долго так плакать-плакать-плакать, с каждым всхлипом чтобы отчетливее сквозил вопрос – почему ты ушел?       До дикости хочется еще больше запнуться о бордюр в квартире и упасть, вывернув шею нахер, или пробить черепушку на крайний случай. Просто взять и не проснуться завтра. Наверное, так было бы лучше раз в дохуиллиард. Заснуть, чтобы, проснувшись не ломаться по выпирающим костям и хрупкому неустойчивому сознанию оттого, что мир без яркой обертки кокаина все такой же дерьмовый и люди в нем дерьмовые. И Хосок тоже себя неподъемной тушей с дерьмом ощущает.       Сдохнуть было бы просто замечательно. Да. Прекрасно. Господи, как было бы это прекрасно.       Денег на новую дозу у него нет. У матери денег, чтобы спиздить, тоже нет, а Хенджин не берет трубку и не открывает дверь своей мелкой вонючей берлоги. Из гаражного клуба его выпинывают под тощий зад. Хосок голову добровольно готов сложить на плаху, что это все постарался Намджун. Конечно, он был бы прав.       Намджун легонько и осторожно вытаскивает его из квартиры гулять по холодным улицам, ведет в забегаловку на углу одной из главный аллей Сеула и отпаивает литрами горяченного кофе, но Хосок все так же устало глядит сквозь тонкие пальцы куда-то и хочет согреться. Сдаваться Намджун не собирается, поэтому даже вводит высохшего в концы Хосока в свою компанию лучших друзей. Не то чтобы ему было это надо, но Хосок смотрит. На улыбающегося Сокджина в обнимку с Чимином и еще больше улыбающегося Тэхена. Смотрит, а по сердцу так наковальней бьет и в голове только одно. Заебало. И звенящая тишина.