Монохромная радуга

      Кривая линия жизни на мягкой ладошке привела Чонгука в очень прибыльный бизнес. Он любил ссылать все на судьбу и вот такое вот у нее веление, а потом становилось разом легче – отпускало, не давило больше, и Чонгук со спокойной душой мог продолжать жить так.       Бизнес обеспечивал ему жизнь в двухэтажном коттедже за Сеулом, даже если и приходилось названный дом делить еще плюс-минус с десятью такими же. Его не смущает. Совсем. Чонгук даже рад немного, что когда-то давно отец разбил ему губу и выгнал из дома, потому что с папаней-пьяницей пришлось бы вечно торговать на рынке свиными потрохами, а так получается, что он торговать не должен вообще.       Торгуют предприимчиво за него, а остается только улыбаться и давать. Из грязи в князи, что-то схожее или чуточку лучше.       Чонгук убегал по вонючим улицам рыночного квартала с гематомой на всю грудь и, казалось бы, на всю оставшуюся жизнь, потому что такое детство не отпускает. И не отпустит никогда, но. Четырнадцать с небольшим, проведенные на задерьмованных улицах с вечно вытянутой рукой, окупились ему одной протянутой в ответ рукой Мadame A.       Скромная плата за вечную услугу перебинтованной гематомы – Чонгук мог бы даже на плаху самозабвенно лечь, стоит только этой женщине лишь намекнуть взглядом. Собаки, верные до самого сердца, а выращенные щенки – до самой могилы.       Чонгук привык. Не то, чтобы у него было время на осознание своего «я», потому что около пятнадцати его представили как мальчика-пассива и на этом была тыкнута жирная точка в самокопаниях. Чонгук привык настолько, что ему начало нравиться.       Какой смысл кочевряжиться, если надо просто угодить, а в остальном судьба у него сладкой спелой малиной была. Последнее, что Чонгук хотел делать в своей жизни – это пытаться о чем-то таком думать. Типо, эй, в шестнадцать лет заканчивают хотя бы старшую школу: колледж? Семья? Что дальше? Чонгук усердно управлял серым веществом, чтобы то на ночь перестало рожать в голове нечто более умное, чем днем загугленная статья о том, какие интересные способы минета существуют в мире и как им научиться. Просто хватит. Стоп. Проехали, конечная - на выход.       А потом случается пиздец, когнитивный диссонанс в маленьком сердце воробушка-Чонгука и зажившая, казалось бы, гематома расходится по стягивающим швам почти в ту же секунду. Кровит что есть мочи, до закусанной губы в мясо больно. Жизнь у него малина, только встречает он его с недели две назад. Малина тут же оказывается прогнившей, невкусной и хочется выбросить в окно. Или выброситься самому - неплохой вариант.       Худой, в дорогом сером костюме и едким запахом, мешающимся с лавандой в комнате, духов в стиле Gucci Guilty, нависшей на раскосые лисьи глаза черной челкой с, он готов поклясться, мягкими шелковистыми прядками. Взгляд у него до самых костей дерет, Чонгук думает, что так просто не бывает, но глаза выедают изнутри все живое и поднимают на поверхность давно утонувшее дерьмо. Будто напоминают – дерьмо не тонет. И Чонгук давится поступающим к горлу, но все равно кланяется почти в носочки начищенных лакированных туфель.       Будет больно. И, блять, пускай. Пускай больно, чем раздирающе внутри хорошо, чтобы даже не смел.       Стадия экзистенциальной фрустрации переходит на новый уровень, потому что с гудящим по телу удовольствием расплывается ядовитое. Это как обрести новый смысл жизни, который обязательно эту жизнь из тебя рано или поздно выпьет, а затем убьет. Потому что смысл в чоновой жизни вспыхнул, а вот жизнь в этом самом смысле – нет.       Господин долго и тягуче тянул резину, плавя умелыми прикосновениями холодных фаланг к раскаленной коже, а Чонгук подставлялся и, кажется, умирал по тысячу раз в секунду.       Впервые в коротенькой жизни ему захотелось кого-то поцеловать. Даже если запрещено правилами и глупо. От этой скользнувшей мысли уже после, когда в комнате прижимал долго угловатые колени к самому подбородку и жевал тонкие губы лучше всякой жвачки, у Чонгука расплывается по слабому сердцу маленький инфаркт. Вспышка кровавой боли в груди и какая-то мутная пелена перед глазами. Перевернуть бы всю комнату к херам моржовым, вообще весь мир наизнанку вытрясти, взять автомат и выпалить магазин полностью, а потом с разбега через балкон сигануть наружу, расплывшись кровавым маревом под белыми окнами. Правда, хочется. Но почему-то Чонгук давится мыслями, глотая чуть больше и дальше чужой член через каких-то там три дня.       Встает на колени без долгих размусоливаний, а его даже не просили, но попа скатывается по шелковому покрывалу вниз и Чонгук выцеловывает каждый миллиметр чужого тела. Идеального тела, которое Господин позволяет так самозабвенно маленькому Чонгуку любить.       На тонкие бедра с млечной тонкой кожей он готов молиться каждую ночь после. Стискивает их пальцами, гладкими после увлажняющего крема из фейхоа, проводит по ним теплым носом до самой горбинки сорвано вдыхая-выдыхая. Кусает на пробу эфирное тело и тихий утробный стон как зеленый сигнал. Взгляд из-под нависшей челки плавит.       Мажет языком картины по подтянутому торсу, трется о дикий стояк через тонкую ткань фирменных брюк. И это вдруг так отчаянно правильно кажется Чонгуку, что он давится наэлектризованным кислородом и готов сдаться с повинной в том, что сейчас сделает хоть что. Разбиться в дребезги, вставить в себя баклажан в содружестве с кабачком или отодрать как последнюю сучку – он, блять, только ноги шире разведет. Это финиш без главного приза, только во взгляде дурманящем скачет неуловимо такое, естественное, что Чонгук сразу готов начать забег по новой.       С Господином хочется на грани безумия с сахарной пудрой в виде посыпки, легкого сумасшествия, деленного соразмерно на два, под приторно-сладким пряным сиропом и сердце послушно вязнет в густом меду. Чтобы обжигало рот неприкрытой страстью.       Берет по основание. Сосет. Глотает. Вспоминает статью про минет в гугле по первой ссылке и неумело рисует картинки с сайта в живую. Чонгук шальной совсем, глядит снизу-вверх как последняя шлюха, стоя на коленях и отсасывая, а в глазах черных и мутных напротив бездна из других галактик и сквозных черных дыр. Такое Чонгуку по душе. В открытый космос этого человека хочется прыгать на раз-два и даже немного раньше. Чонгук почти захлебывается и слезы собираются в уголках глаз, но Господин прерывает зрительный контакт от незамысловатых манипуляций: откидывает голову назад, волосы тут же открывают маленький лоб, а губу по-блядски потрясающе закусывает словно канапе.       Как же горячо. Господи, если ты на самом деле есть, спасибо за это. За такую блаженную смерть.       Пальцы фактурно тонкие путаются в темном шоколаде чоновых волос и тут же болюче тянут наверх. Чонгук не понимает, но беспрекословно подчиняется.       Может, умереть сейчас и вот так было бы в несколько раз лучше, чем умереть потом, когда дверь за тонким Господином закроется. Нет, не может - точно. Потому что это, блять, тотальный пиздец. Потому что у Чонгука в груди война локального характера с горячим желанием красные мокрые губы на своих. Потому что смотрят на него две черные дыры, а он послушно летит. Потому что он все-таки шлюха.       - Продолжишь, и я спущу тебе в рот, - его тут же уверенно подминают под себя.       Голос шершавый, будто можно дотронуться, низкий и гортанный, а слышать его – это как Чонгуку уши забивают сливочным кремом. Пробивает на почти оргазм.       - Я совсем не против..       Ухмылка по ядовитым губам опять блядовитая, с кончиком языка по обкусанной нижней влажно стелит блестящую дорожку из ядовитого клофелина, взгляд сверху, качающийся на одной волне безумства с ним. Чонгук почти видит в нем отражение собственных нахлынувших чувств. В остальном – почти. Почти ничего там и нету.       Следующую неделю Чонгук старательно не признает, что только одного человека и выжидает.       Некоторые подсаживаются на иглу с героином, а он – на Господина. Потому что, блять, если честно, то он подсел не хуже. Он никогда не влюблялся. И, прости господи, лучше бы так и не. Просто гребаную неделю жалкой псиной вымаливать секретаршу в борделе назвать имя и почти валяться на коленях и предлагать по пятьдесят миллионов за букву, лишь бы ему сказали – это уже не пиздец. Просто он слова такого не знает, чтобы описать. Просто, блять, господин Мин пришел тогда, три недели назад, кинул на него оценивающий взгляд, а у Чонгука аорта в морской узел, сердце наизнанку к холодным пальцам и желудок через решето. Хотелось бы сердечный приступ вместо. Он даже надеялся, что это он. Но как-то нет, не прокатило.       - Меня зовут Чонгук, - аккуратное, отдающее по гласным мальчишеской надеждой и сквозными дырами в согласных, потому что нет. Не прокатит.       - Хорошо.       Господин Мин застегивает пиджак с красными лацканами, поправляет накрахмаленный воротник белой рубашки. Спокойно, удовлетворенно потягиваясь из стороны в сторону.       - Сколько тебе лет?       Неожиданно и бьет под дых, бьет больно по самой гематоме, выдавливая гной и оставляя после этого тихое ничего. Но Чонгук только улыбается солнечно, карикатурно так сидя на смятой постели. И от завязавшегося диалога завязаться бантиком хочется самому.       - Шестнадцать.       Хочется знать, чем Мин увлекается в повседневной жизни, кем работает или где учится, почему именно этот парфюм вечно и какой с детства любимый цвет. Назадавать бы викториной нескончаемой глупые вопросы, потому что ему надо. Хочется знать абсолютно все, но.       - Не стоит, - все мысли тут же оказываются срубленными под корень, а холодный взгляд тушит улыбку не хуже огнетушителя.       Может, блять, да, не стоит. Только уже получилось, а как это сраное «не стоит» отыскать на периферии сознания – инструкцию с пошаговым выполнением, пожалуйста. Чонгук жует собственные губы по глупой привычке, когда до него доносится. Точно не ветерок от сквозняка открытой двери, а тихое, шипящим голосом.       - Юнги.       Чонгук виляет хвостиком дворняжки, улыбается в потную ладошку с вонючим запахом фейхоа, панически боясь, что слюна начнет капать на пол, как у дебила. Может, все-таки стоит. Потому что четыре буквы на слух стелются шелком по влажным губам. Потому что Юнги для Чонгука – это как красная кнопка с надписью «не нажимать», но все ее все равно нажимают. И Чонгук тоже послушно так пальчиками по ней хлопает. Одно нещадное «хлоп» и все долгое молчание Юнги для мальчишки превращается в неосязаемый туман по щиколоткам. Чонгук его очень хорошо и упорно игнорирует. Потому что, блять, все-таки точно стоит.